— Мое право по рождению — одно из самых темных, Арден. Это… — Он делает паузу, тщательно подбирая слова. — Я веду постоянную битву за контроль над ним. С того самого дня, как я вернулся из мертвых, оно бурлит под кожей, выжидая своего шанса. Горе все усложняет. И ярость. И желание обладать тобой… — Он сглатывает. — Единственное, что его сдерживает, это мой обет, это клетка для моего права по рождению. Но если меня загнать в угол… Если я когда-нибудь снова потеряю контроль над ним, клетка рухнет. И ее будет уже не отстроить заново с той стороны.

Я открываю рот, чтобы спросить, какое право по рождению Звезды дали ему взамен за участие в их бесконечной игре, но передумываю. Не тогда, когда я еще не готова признать, что мое право по рождению может оказаться хуже.

Но он видит мое лицо.

— Оно чудовищно, — шепчет он. — Это проклятие, которое я заслужил.

— Я в это не верю. — мои пальцы находят его рукав и цепляются за ткань.

— Я даже не осознавал, что использую его… — Кадык на его шее дергается. — Я не знаю, сколько я убил людей вроде Эдриана. Сколько из них были напуганы, не обучены, а потом я… — Он проводит рукой по лицу. — Я даже не дал им шанса. Вот почему, когда в Беллаторуме появляется потомок, я помогаю ему.

Как Ши.

Но то, как он это говорит, заставляет меня спросить:

— В Беллаторуме есть и другие потомки?

— Несколько. Некоторые уже ушли. Уверен, придут и другие. — Его взгляд задерживается на мне, словно он ищет прощения, которого не может дать себе сам.

— А ты не боишься, что, обучая их…

Вина пронзает меня насквозь и обрывает вопрос на полуслове.

Но ведь они не все такие, как Ши.

— Было бы справедливо, если бы я погиб от рук того, кому доверяю. — Его голос звучит твердо, но взгляд отводится в сторону. — Слишком много бессмертных открыли дверь Инквизитору, а впустили волка.

— Ты больше не тот человек. — Я беру его за руку, ожидая, пока он снова не обратит на меня свои затравленные глаза. — Ты имеешь право простить себя.

Он приподнимает бровь, но не указывает на мое лицемерие.

Тем не менее, я не отступаю.

— Тебе дано право выбирать. И ты делал этот выбор все это время.

— А если я больше не смогу? — это звучит как пустой шепот. — Когда начнется цикл…

Кожу на груди начинает покалывать. Я закрываю глаза, словно могу от этого спрятаться.

— Он не начнется.

— Мне нравится, что ты в это веришь.

Я сглатываю, а сердце замирает.

— Мне нужно в это верить.

Так же, как Эдриану нужно верить, что ярость можно сдержать. Так же, как мне нужно верить, что я не Равенелл. Что мое право по рождению — не темная магия. И так же, как мне нужно верить, что Инквизитор тоже способен победить своих демонов.

Он ласково берет мое лицо в ладони, и, наконец, я снова смотрю на него.

— Звезды, как же ты прекрасна, — шепчет он. — Яростная. И поэтому мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещала.

То, как он на меня смотрит… Я бы пообещала ему все, что угодно.

— Если цикл начнется, если меня захватит ярость, если мы не сможем найти способ ее остановить…

Он делает паузу, но от того, как звучит его голос, я внутренне сжимаюсь, прежде чем он продолжает:

— Я не стану снова монстром.

Это граница, которую он для себя провел. И я могу ее понять.

— Я это знаю.

Но он качает головой.

— Нет, не знаешь. Ты понятия не имеешь, на что я на самом деле способен.

Я подаюсь вперед и прижимаю палец к его губам.

— Прости, но это полная херня. Я знаю тебя. Я вижу тебя. — Я использую против него его же слова. — То, что между нами…

Что-то удерживает меня от того, чтобы договорить, от того, чтобы назвать эту прекрасную боль в моем сердце. Это чувство, которое я познала только с ним. Я знаю, что оно здесь. Посеяно внутри меня. Но ему нужно время, чтобы прорасти. Время, чтобы увидеть, прорастет ли оно и в нем тоже.

— То, что я к тебе чувствую… — я подбираюсь к самой черте, но не могу ее переступить. — Это значит, что тебе никогда не придется объяснять мне свои чувства.

Его ноздри слегка раздуваются, когда я наконец убираю палец с его губ. Он медлит, делает судорожный вдох и шепчет:

— Эндимион… Мое имя. Эндимион.

Это имя звучит, как признание. Словно он только что вложил мне в руки нечто драгоценное и очень опасное.

— Эн-ди-ми-он. — Я растягиваю каждый слог, слегка улыбаясь тому, как это перекатывается на языке.

— Он все еще здесь, — признается он, словно совершает преступление, будучи кем-то еще, кроме Инквизитора, — Но я не могу… Обет — это не просто прикрытие. Это был выбор. Искупление.

Во мне вспыхивает гнев. Не на него — а на того, кто вбил ему в голову, что такова цена за право быть хорошим человеком.