Но ведь это я сбежала. Я оставила его там.

Этот момент заслуживает того, чтобы пройти на его условиях.

Его пальцы нащупывают край кителя, все еще согревающего меня, и на мгновение мне кажется, что он притянет меня для поцелуя. Но он достает из кармана маленькую коробочку и вкладывает ее мне в руку. Она завернута в белую бумагу и перевязана золотой лентой.

Я смотрю на нее, чувствуя легкий укол вины.

— Я ведь так ничего тебе и не подарила.

Инквизитор прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержаться. И проигрывает бой.

— Думаю, бани было более, чем достаточно.

Я краснею, глядя в землю. Между нами осталось так мало пространства, но мы оба все острожно приближаемся к этой черте.

— Прости, — добавляет он. — Мне не стоило…

— Стоп! — обрываю я его и откашливаюсь, пытаясь найти правильные слова для признания. В конце концов я выпаливаю: — Я бы ничего не изменила. Я рада, что это случилось.

Вот она, правда.

Прямо перед нами, как будто подарок в моей руке.

— Открой подарок, — говорит он, и в его словах ощущается скрытая тревога. — Не уверен, что могу еще ждать.

Хрипота в его голосе говорит о том, что речь идет совсем не о подарке в моих руках или наших отношениях, а о жажде, которая куда острее. Это отчаянная, острая связь между нами, которая умоляет возгореться с новой силой. Держать ее в узде становится все труднее, даже в морозном саду, а внутри дома сотня людей ждет нашего внимания.

Мои пальцы дрожат, когда я развязываю ленту, не совсем понимая, чего ожидать. Под бумагой оказывается простая коробочка, и, когда я поднимаю крышку, я ахаю.

Я смотрю на частичку себя, которую, как мне казалось, я потеряла навсегда, и на глаза наворачиваются слезы.

Медальон моей матери.

Кто-то с умелыми руками его восстановил. Я вижу тонкую работу. Часы. Терпение. И все ради того, что не имело никакой ценности ни для кого, кроме меня.

Мои глаза взлетают вверх и находят его наблюдающего за мной.

— Как? Я ведь его выбросила.

Еще до всего этого. До того, как Звезды меня пометили. До того, как он решил меня спасти.

— Похоже, он был для тебя важен, — мягко произносит он.

Моя тоска переплавляется в голод, но не тот, который грозит поглотить, а в тот, который несет вперед.

Потому что он — мое безопасное убежище.

Он всегда им был и, кажется, всегда будет.

— Позволь мне.

Он достает его из коробки, и я поворачиваюсь, прерывисто втягивая воздух. Инквизитор заправляет выбившийся локон мне за ухо, его палец на мгновение замирает на затылке, прежде чем он надевает медальон мне на шею. Застежка мягко щелкает, но его рука задерживается чуть дольше, чем необходимо.

— Это платье…

Два слова. Этого достаточно, чтобы представить это платье, валяющимся на полу возле его постели.

Я сглатываю и поворачиваюсь обратно, касаясь металла на горле.

Инквизитор забирает пустую коробку, пряча ее в карман так, будто она что-то значит, и кивает.

— Загляни внутрь.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю защелку. Она тоже исправлена, а внутри притаилось… маленькое изображение Кирена.

— О. — Только и вырывается из меня с прерывистым вздохом.

— Чтобы он всегда был с тобой, — бормочет он.

Инквизитор не пытается заменить то, что я потеряла. Он защищает то, что осталось.

А я все это время сохраняла черту между нами, пытаясь притвориться, что могу контролировать происходящее.

Только я не могу.

— Прости. — Шепот почти тонет в ночном воздухе, но он напрягается. Мое горло сжимается, пока слова ищут выход. — Я испугалась. Испугалась, что Звезды пометили меня, что я стану тем, что тебя уничтожит.

Я хочу, чтобы это звучало глупо. Хочу, чтобы он рассмеялся, но он этого не делает.

— Никогда не объясняй мне поступков, идущих из твоего сердца. — Он берет меня за подбородок, впившись в меня взглядом, словно ему было так же необходимо заставить меня это услышать, как и высказаться самому. — Я вижу тебя. Я всегда видел тебя, Арден. Думаю, я знаю твою душу лучше, чем свою собственную.

Эти слова раздевают меня, и правда становится такой явной и обнаженной, что ее больше невозможно отрицать. Слезинка скатывается из уголка моего глаза.

Он стирает ее большим пальцем.

— Это от счастья или от грусти?

— И то, и другое, — признаюсь я.

Потому что на пороге этого Рубежа я больше не хочу воздвигать между нами стены. Я хочу их разрушить. Я накрываю его руку своей, сжимая ее и притягивая его ближе.

Я делаю шаг, потом еще один, увлекая его за собой к дому.

— Я думал, ты не хочешь возвращаться на праздник, — говорит он, но не пытается меня остановить.

— Не хочу.

— Тогда у меня для тебя плохие новости, потому что ты направляешься именно туда. — В его голосе слышится смех, и от этого уголки моих собственных губ тоже приподнимаются.