Ночь достаточно ясна, чтобы разглядеть каждое созвездие, но температура упала почти до нуля. Мороз белит камни, и мое дыхание распускается бледными облачками. Поместье усыпано светящимися фонарями, их свет дрожит на парадной лестнице, ведущей к пешеходной дорожке, которая вьется вокруг территории.

Бреккан тянет нас к группе мальчишек постарше, которые звонят в колокольчики куда ближе к чужим ушам, чем следовало бы.

Но Ши останавливает его и шепчет мне:

— Удачи.

Они растворяются в толпе, направляющейся на лужайку внизу, оставляя меня один на один с обрядом Рубежа. И с Инквизитором.

И когда ступеньки пустеют, он там. Он не шагает взад-вперед. Не ищет никого в гигантской массе хихикающих, суетящихся людей, спешащих первыми встретить новый год на пороге задней двери. Он просто ждет, положив одну руку на каменную балюстраду и глядя на черное море вдали.

Это мой Рубеж. Не прогулка вокруг дома. И не дверь, ждущая по ту сторону. Это он.

Я могу развернуться и вернуться в дом. Наверное, так и стоило бы поступить.

Наверное, это безопаснее, чем пытаться вернуться к дружбе, чем говорить ему, что я больше не могу рисковать.

Наверное, это причинило бы меньше боли.

Я не знаю, сколько времени я колеблюсь, перебирая в голове варианты, прежде чем понимаю, что он повернулся ко мне.

В его глазах есть что-то очень искреннее и беззащитное. Челюсть напряжена, словно он сдерживает слова, и мой собственный пульс сбивается. На одно украденное мгновение вокруг не остается никого. Никаких гостей, никакого праздника. Никаких глупых традиций и давления, сопровождающего их. Только этот мужчина, смотрящий на меня так, будто я — сон, который может растаять, если он посмеет шевельнуться.

Колокола звенят в темноте, за ними следует смех. Звук проносится сквозь ночь и оседает в моих костях.

До полуночи двенадцать минут.

Это мой последний шанс повернуть назад. Сбежать в теплую безопасность дома. Если я это сделаю, он меня не остановит.

Освободить его из этого чистилища, которое я для нас построила. Возможно, это стало бы самым милосердным поступком с моей стороны.

Камень подо мной внезапно кажется ненадежным, словно он может качнуться в любую сторону, если я скоро не сделаю выбор.

Колокола звонят снова.

Одиннадцать минут.

Я не оборачиваюсь.

Я делаю шаг вниз, сердце колотится, когда я прохожу мимо него и шагаю на дорожку, огибающую боковую часть дома. Но я замираю, и он бесшумно шагает рядом со мной.

Десять.

Поместье простирается в ночи, его окна светятся, как полные надежды глаза, пока мы обхолим дом вокруг. Дорожка теперь кажется длиннее, чем днем, давая холоду шанс проскользнуть под мои рукава и уколоть кожу.

Девять.

Я ежусь от подбирающегося холода, нащупывающего дыры в моей решимости. Я скрещиваю руки на груди, боясь посмотреть на него, боясь, что замру на месте и так и не решу: вернуться назад или двигаться дальше.

Он набрасывает мне на плечи свой мундир.

Ничего не говорит. Не дает повода отказаться, потому что мы оба знаем: да, я, блядь, замерзну насмерть, прежде чем попрошу о помощи.

Его тепло окружает меня, возвращая в бани. Я не могу побороть желание прижаться к нему ближе. Его запах повсюду. Во рту. В моих легких. Я вдыхаю следы древесного дыма, кожи и чего-то более темного, что скрывается под всем этим. Чего-то, что принадлежит только ему.

Восемь.

Совершить обряд переступания Рубежа означает отпустить. Оставить позади старый год и сделать шаг в новый.

Я ничего не отпустила, когда сбежала от него. Я говорила себе, что вырезать гниль — это вырезать саму себя. Защищая его.

Что побег — это сила. Что пытка расстоянием может быть милосердием.

Что желать его было опасностью, а не выбором.

Но гниль не ноет, когда ее вырезаешь. После того, как ты ее вырезал и убедил себя, что она исчезла, она не остается в груди долго.

Семь.

Наши руки соприкасаются, и я слегка отодвигаюсь, тело реагирует на легкое прикосновение раньше, чем успевает осознать разум.

Потому что, чем ближе мы друг к другу, тем труднее не протянуть к нему руку.

А в этом случае это будет уже не решение. Это просто гребаный инстинкт.

И я боюсь, что не выдержу и сорвусь.

Инквизитор делает шаг в сторону без единого слова, движение настолько плавное, что от этого больно.

Шесть.

Время отсчитывается звонками. Каждый удар сдирает ложь, которую я больше не хочу себе рассказывать.

Пять.

Близок ли он к тому, чтобы сорваться? Думает ли о моих губах на своей коже? Или о том, как меня трясло после этого?

Потому что мои мысли постоянно возвращаются к тому, как его руки удерживали меня, когда я разваливалась на куски.

Четыре.

Из двери перед нами льется свет. Дверь открыта, изнутри доносится запах вина и еды, словно друг, зовущий вперед.

Было бы так прекрасно легко переступить порог вместе.

Дверь всегда помнит.

Три.