Мое равновесие внезапно нарушается, когда большие, сильные руки хватают меня за предплечья, разворачивая меня, прежде чем мое тело толкают вперед, грудь сталкивается со стеной, когда одна рука фиксирует оба запястья у меня за спиной, а другая поднимается, чтобы сжать мне челюсть. Это не было ни напряженно, ни болезненно, просто предупреждение и напоминание.

— Правило номер один, — дыхание Торина дразнит меня за ухом.

Мое сердце, кажется, готово выпрыгнуть прямо из горла, и старые инстинкты хотят включиться. Я прикусываю свой язык, чтобы остановить извинения, чтобы подавить потребность подчиниться.

— Если ты угрожаешь кому-то, а потом отводишь от него взгляд, ожидай, что тебя прикончат. Не притворяйся львом, когда на самом деле ты всего лишь мышь.

Его передняя часть прижимается к моей спине, каждый его твердый дюйм, и, черт возьми, он твердый. Мужчина ростом шесть футов пять дюймов, с мышцами больше, чем мои чертовы бедра, и руками, которые могли обхватить оба запястья без особых усилий.

— Пошел. Ты, — мне удается выдавить сквозь тошноту, от которой болит горло.

Мои глаза щипало от непролитых слез, но он все еще держит меня, не давая возможности пошевелиться.

— Защищайся получше, маленькая лань, иначе ты можешь оказаться загнанной в угол чудовищем, гораздо более страшным, чем то, от чего ты убегаешь.

У меня перехватывает дыхание, когда он, наконец, отпускает меня, но я не двигаюсь, прислоняюсь к стене, слушая, как его уверенные, размеренные шаги удаляются, и дверь открывается с паузой.

— Там течет, — последнее, что он говорит, прежде чем дверь со стуком закрывается и наступает тишина.

Я бросаюсь к двери на нетвердых ногах и поворачиваю замок, захлопывая засов поперек, и вот тогда я проигрываю битву с демонами. Мои колени ударяются об пол, и я сворачиваюсь калачиком, пытаясь набрать воздуха в легкие.

Быть загнанной в клетку кошмарами и искалеченной страхом было почти так же плохо, как пережить ужас собственными глазами.

Когда это закончится?

Когда же это прекратится!?

Я остаюсь там, на коленях, а за моей спиной протекает крыша, и мерное "кап, кап, кап" воды пропитывает старый ковер перед камином, помогая успокоить расшатанные нервы.

Только когда я чувствую, что снова могу дышать, я встаю, подавляя стон, когда мои ноющие мышцы сводит судорогой из-за положения, в котором я оставалась слишком долго. Я вытираю воду с пола и вешаю мокрый коврик у двери, чтобы он просох, если дождь когда-нибудь прекратится. Подставив ведро под течь, я устало плетусь в спальню. Я была измотана. Морально. Физически.

Забравшись под свежее постельное белье, все еще в халате, с влажными волосами, я легла посередине, глядя в окно, на котором сейчас не было занавесок, и увидела огни, освещающие темноту напротив.

Торин?

Этот человек внушал ужас.

Гребаный мудак.

Моя рука тянется к запястью, но он не оставил следов или какой-либо боли после того, как удерживал меня. Он держал меня, я не могла пошевелиться, там должно было что-то остаться, но ничего просто не было.

Я не думаю, что он хотел причинить мне боль, хотя я знала без малейших сомнений, что он мог бы и, вероятно, сделал бы это, если бы захотел.

Только когда гаснет свет, погружая весь мир вокруг меня в состояние такой темноты, что я не могу различить ни единой фигуры, я решаю закрыть глаза и позволить усталости тянуть меня вниз.

Десять

Меня будит стук в дверь. Над моей головой, или это так кажется — на самом деле нет, не прямо надо мной, а доносится откуда-то из глубины дома.

— Харпер? — окликаю я, голос срывается со сна. — Харпер?

Солнечный свет проникает в окно, окрашивая спальню в золотистый оттенок, который согревает пространство вокруг меня. Встав с кровати, я протираю глаза и выхожу в коридор. Дверь в спальню моей дочери была уже открыта, ее пижама валялась на полу, как будто она одевалась в спешке.

— Харпер! — я кричу снова, и именно тогда вижу, что дверь слегка приоткрыта.

Забыв обо всем, я бросаюсь к двери, распахивая ее шире, мои босые ноги приземляются в грязную жижу, оставшуюся после дождя прошлой ночью. На улице было прохладно, несмотря на солнце, и моя дочь была прямо там, сидя на чем-то, похожем на ящик с инструментами, скрестив ноги и наблюдая за чем-то на крыше дома.

— Харпер! Что ты делаешь?

— О, привет, мама, — она улыбается мне с порозовевшими щеками. — Я говорила ему не подниматься туда. Это небезопасно.

— Кому?!

— Лодочнику.

— Торину!?

Не обращая внимания на грязь, которая хлюпает у меня между пальцами ног, я пересекаю пространство между нами и вскидываю голову.

И действительно, Торин был на крыше, одетый в обтягивающие черные джинсы и белую футболку, бейсболка закрывала его лицо, когда он забрался на крышу.

У меня отвисает челюсть.

— Ты говорила мне, что я буду ловить мух, если буду вот так держать рот открытым, — услужливо подсказывает Харпер.

Я сжимаю зубы и перевожу взгляд с дочери на мужчину на крыше, который, похоже, меня здесь не заметил.

— Как долго он там находится?