Я подняла глаза и увидела продавца, у которого я покупала самое вкусное печенье в городе. Того, который поджигал мой костер. О его магазинчике знали все. Дети со всех секторалей его просто обожали и постоянно тянули взрослых за руку, требуя купить сладости. В магазине всегда была огромная очередь, которую стоило выстоять, чтобы побаловать себя изумительным, хрустящим бисквитом, нежным суфле и тоненькой, тающей во рту, вафлей. Мальчик, которому он еще вчера отвешивал печенье и заворачивал  покупку в бумажный пакетик, погладив по голове: "Кушай на здоровье, и расти большой!", лежал среди мертвых тел. Он уже никогда не вырастет. Его маленькие ручки, которые еще вчера  сжимали кулечек со сладостями, теперь прижаты к обгорелой груди, словно последнее, о чем он мечтал в этой жизни, было восхитительное печенье, купленное в маленьком магазинчике шестой секторали.

- Льюис Флинт! Третья сектораль, дом тридцать восемь… Простите, моей дочери плохо... Запишите ее имя... Элиза Флинт...

Толпа не знает слов «стыд», «совесть», «жалость». Ей так же не знакомо такое понятие, как здравый смысл. Она знает два слова - «страх» и «смерть». И Альберт сейчас разговаривал с ними на их языке.

- Винсент Клэй… Вторая… Простите, пятая сектораль, дом девятнадцать… Я просто недавно переехал…

Я шевельнула пальцами левой руки, слегка приподняла ее,  с удивлением обнаружив, что плечо больше не болит. Я обняла Альберта за шею двумя руками, вдыхая запах волос и целуя его лицо. Потершись носом о любимую щеку с ямочкой, которая появляется в те редкие моменты, когда Альберт улыбается, тяжело вздыхая, я чувствовала, что силы меня покидают… Я положила голову ему на плечо и провалилась в темноту, не разжимая рук. Я боюсь, что если вдруг расцеплю пальцы, то Альберт исчезнет. Не исчезай, пожалуйста... Я прошу тебя... Не исчезай...

Глава двадцать шестая. … когда речь заходит о любви, закон бессилен

Глава двадцать шестая. … когда речь заходит о любви, закон бессилен

«У меня ж опыта больше!»

Фразы, которые нужно говорить членораздельно. Том 1.

Меня подлатали так, что я с нескрываемым удивлением рассматривала исцеленные конечности. Ни синяка, ни ссадины, ни царапины… Я не знаю, сколько целителей работало над тем, чтобы вернуть мне прежний товарный вид, но постарались они на славу, как кузовщики, умеющие собирать из двух битых машин одну небитую, да так, что ни одно СТО не догадается. Я лежала в чистой и новой ночной рубашечке, под белоснежным, теплым одеяльцем, обнимая мягкую, неимоверно притягательную подушечку, и млела от восторга. По моей спине осторожно скользнули чьи-то пальцы. Я простонала от наслаждения, жмурясь, как кошка на солнышке, и развернулась. Часы показывали пять часов утра. А Опыт показывал им язык. Альберт запустил руку сразу ко мне под одеяло, проверяя целостность того самого место, от которого у меня отлегло совсем недавно, но, судя по всему, ненадолго.

- Ну? Кто первый кого наказывать будет? – с улыбкой поинтересовалась я, запуская руку в его длинные волосы, а потом поправляя его расстегнутую и перекрученную рубашку.

- То есть ты думаешь, что я буду тебя наказывать? – спросил он, подлезая поближе. Моя рука плавно, но настойчиво скользнула между рубашкой и телом.

- Не думаю. Так, надеюсь… - вздохнула я, изучая пальцами изумительно нежный прогиб любимой спины. – Думаю, что заслужила ма-а-аленькое, но очень приятное наказание…

Альберт смотрел на меня, положив руку мне на бедро.

- Или не заслужила? –жалобно прошептала я, опустив голову. – Или мое страшное… Да что там страшное! Ужасное преступление сойдет мне с рук? Неужели канцлер от инцквизиции решил помиловать преступницу? Неужели мне светит не только солнышко, но и амнистия?

Я деликатно ковыряла пуговку на его рубашечке, чувствуя себя воплощением самой скромности.

- О чем ты говоришь? – прошептал Альберт, приподнимаясь на руке. – Никакой амнистии… Как ты можешь говорить такое правосудию… Каждое твое слово будет использовано против тебя …

- Многоуважаемое правосудие, я согласна, - коварно заметила я, чувствуя, как меня осторожно укладывают на спину и стягивают с меня одеяло. – Но смею напомнить, что каждое ваше словно будет использовано против вас в статье… Поцелуйте меня…

Меня с наслаждением наказывали поцелуем, нежно гладя волосами по лицу. Через десять минут я немного вошла во вкус и стала настоящей преступницей, за что понесла заслуженное наказание. С законом у меня проблем нет. Это у закона со мной проблемы… Потом я отважилась на рецидив, прослыв злостной рецидивисткой, заработав себе еще один допрос с пристрастием.

- А теперь чистосердечное признание. Я люблю тебя... – вздохнула я, прижимая его голову к своей груди и нащупав рукой на подушке смятую рубашку. Его или моя, я еще не выяснила, и до восьми утра выяснять не хочу!

- А теперь выслушай приговор, - услышала я вздох. – Я люблю тебя. И никакой амнистии! У тебя пожизненное заключение. Приговор вступит в окончательную силу, как только в городе будет наведен порядок. И теперь у меня вопрос. Как лучше его огласить? По традиции немагов или по традиции магов? Я все-таки склоняюсь к традициям магов.

- В качестве акции устрашения? – улыбнулась я, пряча улыбку в его волосах. – Или рассчитываешь, что тебе все-таки дадут твой заслуженный диплом в качестве свадебного подарка?

И тут же я погрустнела, вспоминая все, что произошло не только на моих глазах, но и с моим непосредственным участием.

- Альберт… Как мне теперь смотреть на людей? - с тяжелым вздохом спросила я, перебирая его длинные волосы и красиво раскладывая их у него на спине.