Та зима, когда их с Ирейн дороги пересеклись, была особенно яростной, голодной, навевающей воспоминания и истощающей тело. Фло нечего было есть, она держалась на одной лишь магии, и это вскоре вылилось в дрожь и кашель. Было дурно настолько, что она решилась даже пойти на базар, что, разумеется, не принесло никакого результата: стоило ей оказаться неподалёку от людей, как магия переставала слушаться, а людской гнев с грохотом могильной плиты обрушивался ей на голову. Так она и ковыляла домой, слыша в голове издевательский шёпот: «Останови это, ты знаешь, что делать. Съешь его сердце. Ты же этого хотела!». И в ней что-то надломилось, когда она позволила рыданиям вырваться-таки из груди прямо посреди улицы, потому что даже это было уже не важно. Фло вернулась домой, в свою вросшую в землю халупу, и легла на пол, не планируя вставать никогда. И как знать, быть может, её желание бы и исполнилось, но несколько часов спустя её разбудил запах еды. Не веря, убеждая себя, что это галлюцинация, она все же вышла удостовериться — и обнаружила корзинку, полную снеди. Внутри лежала записка со словами: «Я подумала, что Вам это пригодится. Верните, если не сложно, корзинку мне на порог. С уважением, Ирейн, трактирщица».

Тогда Фло решила, что вот он, секрет — не попадаться на глаза людям, но общаться заочно. Это позволит проклятью ослабеть. Она положила в корзину лучшие свои травяные сборы, прежде чем вернуть — и спустя несколько дней снова нашла её, полную еды, на своем пороге. Так продолжалось довольно долго, и у Фло появился довольно смешной смысл в жизни: она приглядывала за Ирейн, сначала просто издали, потом — и магически, стараясь осторожно поворачивать события на пользу трактиру и его обитателям.

Это глупо, но только на второй год их подобного недообщения она догадалась поглядеть на трактирщицу истинным зрением — и, кажется, с того момента её левый глаз начал косить ещё больше. От удивления, не иначе. Спустя столько лет встретить колдунью, столь хорошо с ней резонирующую, столь подходящую на роль ученицы. Это было тем ироничнее, что она совершенно не годилась в наставницы, а самой Ирейн какой-то недалёкий менталист, которому Фло с удовольствием поменяла бы местами руки с ногами, заблокировал силу. Вернее сказать, разумеется, этот жалкий колдунишка не мог ничего сделать с магией.Он поступил преступнее и страшнее: воспользовавшись согласием зашоренной дурочки, не разменявшей и второго десятка, он зародил в её сознании мысль о том, что магия равносильна боли. Таким образом, глупенькая трактирщица буквально балансировала на грани Отречения, которое само по себе для любого существа куда страшнее смерти. И что можно было сделать в такой ситуации? Только смотреть со стороны, изредка защищая. Нет, Фло не собиралась вмешиваться... До ночи, когда родилась Вета. Тогда изменилось многое — ослабло проклятье, укрепилась связь... и Ирейн предложила остаться.

Думала ли Фло когда-либо о том, чтобы принести малышку в жертву? К чему отрицать: искушение стать вечно прекрасной и прожить счастливую жизнь со своим медведем было велико. Иногда, глядя в темнеющие глазки, она думала почти невольно о том, сколь многое могла бы получить. Однако Фло не обманывала себя ни секунды: это был бы конец, абсолютный крах, за гранью которого она стала бы монстром окончательно и бесповоротно — одной из тех, на кого некогда охотилась её наставница, тех, о ком мать презрительно говорила «продавшиеся». 

Мама... Воспоминания о ней заставили скользнуть ладонью по одной из цепочек с простым овальным медальоном — последняя память о даровавшей ей жизнь жрице, давно ушедшей в мир ветров, дорог и туманов. «Не говори глупостей. Что такое внешняя оболочка? Всего лишь пыль, корм для червей. Ты придаешь этому излишне большое значение, забывая, как щедро Предвечная одарила тебя колдовским даром; тебе стоять во главе Жриц, тебе быть великой колдуньей. К сотому году жизни сможешь накладывать на себя любые иллюзии. Если, конечно, к тому моменту внешность и чужое мнение каким-то чудом все ещё будет иметь для тебя значение», — так всегда говорила мать в ответ на жалобы дочери. «Но я хочу жить сейчас, когда мне семнадцать, не сто!» — кричала Фло в ответ. «Так живи, — в голосе жрицы в такие моменты звучала мягкая насмешка. — На самом деле, ничто и никто тебе не мешает, кроме тебя самой. Впрочем, для твоего возраста это всего лишь нормально».

Они не виделись с того дня, когда Фло стала прекрасной, потому последнее воспоминание было пропитано отвращением и горечью. 

— Почему ты улыбаешься? — голос матери был холоден и звенел презрением. — Не осознаешь, чем стала?

— Разумеется, осознаю, — осклабилась Фло, снова мельком бросив взгляд на собственное отражение, столь ослепительно прекрасное, что не могло принадлежать человеку.

Впрочем, она им уже и не была.

Её губы стали красиво очерчены и алы, лицо, правильное, словно высеченное из белоснежного мрамора, казалось произведением искусства, золотистые волосы струились водопадом до самых колен, а фигура словно бы вышла из полуночных жарких фантазий.