— Я съел кое-что марокканское. — Это действительно было правдой, хотя он понятия не имел, связано ли это с тем запахом, который она уловила. Возможно, от него просто пахло страхом. Страхом перед тем, что он может всё потерять, если она узнает правду и не поверит его обещаниям — обещаниям, в которые он и сам искренне верил: что это больше никогда, никогда не повторится. Да, он был в этом убежден. И будет убежден до самого следующего раза. Пока всё снова не накопится внутри и плотину опять не прорвет. Странно, как можно точно знать, что этого «никогда больше» не существует, и всё равно продолжать в это верить; он пришел к выводу, что это какая-то форма безумия.

По раздутым крыльям носа Хельги он видел, что она колеблется, какую дорогу ей выбрать.

— Юлию вырвало, у неё жар, — сказала она. — Мне нужно хоть немного поспать. Проследишь за ней?..

— Да, я посижу с ней, — благодарно ответил он.

Она кивнула, повернулась и спустилась по лестнице в спальню.

Он посмотрел ей вслед, думая о том, как хорошо они знают друг друга. Да, она поняла, что он лжет, но увидела и его страх. Хельга была практичной женщиной, из тех, кто делает то, что должно быть сделано. Из тех, кто умеет отключать эмоции, понимая, что они принесут больше вреда, чем пользы, и потому умела усилием воли приказать себе не паниковать, когда снегоход глохнет в тридцатипятиградусный мороз посреди полярной ночи, а до ближайшего жилья — двадцать километров по глубокому снегу. Она понимала, что выяснение отношений и горькая правда прямо сейчас могут разрушить то, что они не могут позволить себе потерять. Поэтому пока она решила выждать и посмотреть, справится ли он с этим сам. Ради детей, ради неё самой. Ради них всех. Он снова прибавил громкость. Но музыка больше не помогала, ему требовалось что-то потяжелее. Он отыскал ту самую старую песню. Самую первую. «I Wanna Be Sedated» («Я хочу под наркоз»).

Глава 16

Харри ждал в утренней темноте, притопывая ногами на морозе. Раздалось гудение привода ворот, и в динамике послышался голос Александры.

— Прозекторская. Дорогу ты знаешь.

Как Харри и предполагал, Александра была одна. Точнее, наедине с тремя трупами. Она подняла глаза от непокрытого простыней тела — худой женщины, в которой он сразу угадал Фелицию Хени. Улыбнулась и пошла ему навстречу. В Александре Стурдзе жестким было почти всё: резкие черты лица, румынский акцент, манера гладко зачесывать назад угольно-черные волосы, собирая их в пучок, и даже белый халат. Но карие глаза оставались мягкими.

— Хорошо выглядишь, — сказал он, и это было правдой.

— А ты выглядишь одиноким, — ответила она и приложила ладонь к его щеке.

Было приятно почувствовать тепло на холодной коже. Почувствовать заботу. И любовь, возможно. Но в то же время было странно сознавать, что это прикосновение не разбудило в нем — да и в ней, пожалуй, тоже — ничего, что напоминало бы о тех временах, когда они были любовниками. С другой стороны, возможно, она специально застраховала себя от неуместной радости встречи, назначив свидание в холодном морге среди мертвецов.

— Ну, что у нас? — спросил Харри.

— И никакого дежурного разговора о погоде? — Она саркастически улыбнулась и с ловкостью фокусника сдернула простыню с прозекторского стола, на котором лежал Биргер Неслунн.

У белого тучного трупа через грудь и живот тянулся Y-образный рубец там, где тело распороли, а затем грубо сшили толстой нитью.

— Два ранения, одно в голову, другое в грудь, — она указала на огнестрельные раны. — Оба, в сущности, смертельные. Но то, что в висок, было сделано первым.

Харри наклонился и изучил следы пороха. — В упор.

— Да. В грудь стреляли с чуть большего расстояния. Похоже, преступник сделал первый выстрел, когда Неслунн ещё стоял, а потом подошел, встал над ним и выстрелил ещё раз, для верности.

— М-да.

— Что за «м-да»?

— Есть что-то ещё?

— Да. Часы в желудке.

— Прости, что?

— Мы уже отправили их криминалистам.

— Часы в желудке, прямо как у крокодила из «Питера Пэна»?

— Именно.

— Их могли подложить или протолкнуть туда уже после смерти?

Она покачала головой. — Он проглотил их ещё живым. Конечно, его могли заставить. В любом случае, это случилось незадолго до смерти — на часах нет никаких следов воздействия желудочного сока.

— Но следов борьбы, значит, нет?

— Вообще никаких.

— Ладно. А это Джон Дейл? — Харри указал на другую каталку, накрытую простыней.

— Да. Откуда ты...

— Полагаю, в этой стеклянной банке у изголовья лежат вырезанные из него куски. — Он кивнул на сосуд, стоявший рядом.

— Да.

Он посмотрел на тело обнаженной женщины. — И это её нашли в строительной бытовке?

— Да. Говорят, когда-то она была многообещающей актрисой.

— Я читал об этом.