Если бы кто-нибудь сообщил в полицию, что в их районе бросили на землю бумажку, Дженнаро нашёл бы предлог выбить дверь Эррола. Несколько месяцев назад дело дошло до ареста после налёта на склад в десяти кварталах от его дома. Грабители вынесли семьдесят пять телевизоров с плоским экраном и десять стирально-сушильных машин. Ночного сторожа во время налёта связали, но он успел хорошо разглядеть одного из грабителей, которые перед уходом уничтожили запись камер. Сторож описал его Дженнаро — и, конечно же, у Эррола провели обыск, а его самого арестовали. Ничего, что связывало бы его с налётом, не нашли. Я добился снятия обвинений: разыскал сторожа и выяснил, что описание, переданное Дженнаро, на Эррола не походило.

Вот с чего началось сегодняшнее дело — иск к нью-йоркской полиции о преследовании и незаконном аресте.

Вообще-то судиться с копами редко бывает хорошей идеей. Злить полицию обычно себе дороже. Но я защищаю обвиняемых по уголовным делам, а значит, злить копов — часть моей работы. Этим объясняются некоторые неприятности в моей жизни. Разумнее было бы не лезть в драку с полицией, даже если у тебя уже нарисована мишень на спине. Ведь мишень станет только больше.

Если, конечно, не победишь.

Причём с разгромным счётом.

Чтобы выиграть дело у нью-йоркской полиции или любого другого правоохранительного ведомства, нужно доказать, что полицейский соврал. Планка очень высока. Как убедить людей, что правду говорит твой клиент с судимостями, а заслуженный госслужащий лжёт?

Чаще всего никак.

Лучше договориться.

Город в этом деле представлял Пол Шилтон — профессиональный юрист в унылом костюме, получавший удовольствие от отказов по искам. В деле Эррола Джексона у Шилтона было одно решающее доказательство: полицейский блокнот патрульного Дженнаро.

Блокнот — важнейший инструмент американского полицейского. Их учат пользоваться им на каждом вызове. Прямо на месте записывают разговоры с подозреваемыми и свидетелями, время прибытия, описание происшествия — всё подряд. Это куда больше, чем записная книжка для памяти. При умелом использовании блокнот превращается в живую хронику событий, почти в отдельного очевидца, подтверждающего показания. Зная, как убедительно он выглядит, копы регулярно им злоупотребляли: порой оставляли на страницах пустые места, чтобы потом вписать удобную версию событий. За такое можно лишиться работы, но кто узнает? Осознав возможности для подтасовок, полиция Нью-Йорка несколько лет назад разработала приложение вместо блокнотов в кожаных переплётах. Цифровую запись со временем создания уже не исправишь.

Но угадайте что? У копов, которые любят мухлевать, приложение порой «не работало» или «не ловило сеть». Тогда они возвращались к бумажному блокноту — на всякий случай. И могли подогнать показания под человека, которого хотели арестовать, вписав подробности позже.

По словам ночного сторожа, он описал Дженнаро сорокалетнего чернокожего мужчину с короткими волосами и татуировкой на лице. Эрролу было чуть за двадцать, никаких татуировок у него не было, зато дреды были самые настоящие.

Вот это я и хотел обсудить с Шилтоном. Пока он отвергал все приглашения поговорить о мировом соглашении. Я решил попробовать ещё раз, до появления судьи.

Вставая, я похлопал по высокой стопке юридических томов, которую сложил слева на нашем столе, и подошёл к Шилтону. Парень молодой — впереди долгая карьера по части порчи чужих жизней. Он поднялся, скривив ничем не примечательное лицо. Высокий, худой, бледный. Представилось, как по вечерам он хохочет над роликами в «ТикТоке», где полицейские избивают прохожих.

— Поверь, тебе не нужен этот процесс. Давай сейчас договоримся на условиях, которые устроят всех. Эрролу — двадцать пять тысяч компенсации, город не признаёт ответственность, соглашение закрываем от публики, чтобы не было дурной прессы. И ещё одно: Дженнаро оставляет Эррола в покое. Копы не трогают его семью.

Голос у Шилтона был высокий и визгливый, будто половое созревание обошло его стороной.

— Ты с ума сошёл, Флинн. Знаю, сторож ждёт за дверью, чтобы дать показания. Только ты забываешь: четыре часа он просидел под дулом пистолета, до этого отработал четырнадцатичасовую смену и был слишком измучен и напуган, чтобы помнить, что рассказал полиции. А у Дженнаро есть запись в блокноте, подтверждающая его воспоминания об описании преступника. И описание, разумеется, совпадает с твоим клиентом. Сторож записал, что сообщил Дженнаро? Нет. Если он не записал это той ночью, значит, этого не было.

— Дженнаро изменил описание в блокноте под Эррола уже после ареста. Что случилось дальше, мы оба знаем. Он снова пришёл к сторожу, сказал, что нашёл грабителя, опасного типа, которого нужно убрать с улиц, и показал фотографию Эррола. Только не предусмотрел, что сторож окажется порядочным человеком и не поддастся давлению, когда его заставят опознать Эррола. Послушай, двадцать пять тысяч не разорят город, просто...

— Сторож тогда записал описание, которое дал Дженнаро? Нет. Я уже сказал: не записал — значит, этого не было. В суде тебе этот довод не отбить.

— Мне и не придётся, — сказал я.

— Это ещё почему?