Когда мама придет, сделает ему бутерброд с арахисовым маслом и джемом, положит на маленькую фарфоровую тарелку в цветочек и нальет холодного молока. Теперь он волновался: она сильно опаздывала.

Он подумал, не пойти ли на кухню и не сделать ли бутерброд самому. Но несколько недель назад уже пытался, и вышло плохо. Он изорвал ломтик белого хлеба «Уандер» в клочья, пытаясь намазать твердым арахисовым маслом прямо из холодильника. С клубничным джемом проблем не было, но собрать все вместе он не сумел. Можно было взять ложку и поесть прямо из банок, однако ему нравилось именно сочетание сладкого красного джема, соленого арахисового масла и толстого ломтя сладковатого белого хлеба.

Он скучал по маме.

На «Улице Сезам» пошли финальные титры. Большая Птица и дети махали на прощание.

Тут он увидел красные и синие вспышки на крыше полицейской машины, остановившейся у дома.

Из нее вышел крупный полицейский, самый высокий мужчина из всех, кого Пол когда-либо видел. Белая форма, черные очки-авиаторы в золотистой оправе. И шляпа, почти как у ковбоев, только с золотистым шнуром вокруг тульи. Полицейский снял ее, прежде чем постучать в дверь. Когда он опустился на колени и сказал Полу, что оба его родителя погибли, от его дыхания пахло жевательным табаком.

И домой они больше никогда не вернутся.

Обычно в этот момент Пол просыпался, напуганный и расстроенный. Странным образом ему даже чудился тот же запах жевательного табака.

Но в последнее время все изменилось.

Уже давно.

Несколько лет назад у сна появилось продолжение.

То, которое он видел сейчас.

Он лежал на полу гостиной, катался по ковру и рыдал навзрыд. И вдруг щекой, восьмилетней детской щекой, коснулся чего-то холодного. Открыл глаза: рядом лежало обнаженное тело женщины без головы.

Она тоже плакала. У нее не было ни рта, ни глаз, ни головы, но он все равно слышал ее рыдания.

Вот с этого места сон стал новым. Здесь Пол всегда просыпался.

Как и сегодня ночью.

Он сел в кровати, обливаясь потом и тяжело дыша.

Но на этот раз все было иначе.

Он по-прежнему слышал, как рыдает обезглавленная женщина.

Ужас сжал грудь и холодом прошел по телу, словно плоть стягивали с костей.

Потом он понял: это не безголовая Тереза Чейз преследует его во сне. Визжала охранная сигнализация в телефоне.

Он схватил аппарат.

Оповещение сообщало, что сработали датчики движения во дворе и перед домом.

Пол уже слышал эту сирену. Обычно ее включали еноты, особенно на заднем дворе.

Но никогда прежде датчики не срабатывали одновременно спереди и сзади.

Еноты не нападают с двух сторон, перекрывая выходы.

Так делают только люди.

Пол вытащил «Кольт» из кобуры с быстрым доступом, закрепленной сбоку на тумбочке. Поднялся в майке и трусах, босиком. Все еще тяжело дышал, но теперь им владел совсем другой страх.

Это было наяву. Это действительно происходило.

Не стоило разговаривать с частными сыщиками. Он понимал это тогда и понимал сейчас.

Но он поступил правильно. Рассказал все, что знал, во что верил и чего не сумел доказать. Блок и Лейк — профессионалы с грозной репутацией. Они не остановятся, пока правда не выйдет наружу. И тогда, возможно, он перестанет слышать, как труп Терезы Чейз плачет во сне.

Он тихо открыл дверь спальни. Держа пистолет перед собой, осторожно прошел к верхней ступеньке. Нижний этаж утопал в густой, тяжелой тьме. Пол задержал дыхание. Слышал удары собственного сердца и шум крови в ушах — почти оглушительный.

Какие у него варианты?

Ждать, пока они поднимутся наверх?

Плохой выбор.

Здесь его загонят в угол. Выхода нет.

Нужно спуститься.

Осторожно, с дрожащим в руках пистолетом, он ступал вниз. Босые ступни чувствовали ребристый рисунок ковра. Глаза широко раскрыты, все чувства обострились.

Он замер.

Предпоследняя ступенька. Доска расшаталась. Стоит наступить — скрипнет.

В такой тишине это будет все равно что сигнальная ракета, указывающая его точное местонахождение.

Пол испугался по-настоящему. Он уже знал такой страх: когда много лет назад к двери подошел тот высокий полицейский, он сразу понял, что с родителями случилось нечто ужасное. И спустя годы страх часто возвращался. Парализующий холод, будто он провалился в ледяное черное озеро.

Именно таким представлялся ему нижний этаж. Непроглядно черным. Холодным.

Полным страха.

Зубы застучали, он крепко сжал челюсти. Переложил пистолет в правую руку, левой схватился за перила. Нужно было перешагнуть расшатанную доску. Он вытянул правую ногу и осторожно поставил на последнюю ступеньку. Теперь было немного видно прихожую. Поднимая левую ногу, чтобы тоже спуститься, он потерял равновесие и дернул за перила, стараясь не упасть.

Перила скрипнули.

Правая рука затряслась так сильно, что он едва не выронил пистолет. С губ сорвался тихий всхлип. На лестнице стоял не пятидесятипятилетний Пол, а тот испуганный мальчик.