— Какой была твоя бабушка? — Джаспер передвигает ферзя на B3, снова ставя сразу несколько моих фигур под прямую угрозу.

Тревога скользит по внутренностям, словно масло. Мне нужно защититься, и я вывожу ферзя на E7, чтобы прикрыть пешку от его слона.

— Нормальной, пока я соблюдала её правила. Но я следила за манерами и ходила в церковь, когда она велела, так что проблем у нас не было.

Его ресницы затеняют глаза, а когда он снова поднимает взгляд, между бровями залегает складка.

— То, что я сказал тебе в библиотеке о твоих манерах… это не имело никакого отношения ни к тому, что ты сказала, ни к тому, что сделала, Иден. Прости, если задел больное место. Я был расстроен из-за другого, а когда меня застают врасплох, у меня есть неприятная привычка становиться жестоким.

Я внимательно смотрю на него.

— Это один из тех недостатков, о которых ты говорил раньше? Которыми ты не особенно гордишься?

Он отводит невидящий взгляд к чайнику, остывающему на столешнице.

— Один из них, — тихо говорит он.

— Я познакомилась со своим мужем Генри, когда мне было восемнадцать, — негромко продолжаю я в ответ. — Он был красивым, богатым, и мне казалось, что он невероятно добрый, раз оказал мне великую честь и вытащил из нищеты. Он так старался помочь мне легко вписаться в его мир. Исправить… всё моё постыдное поведение, — горло болит, сколько бы я ни сглатывала. — А взамен я его обожала.

Я снова запинаюсь. Как унизительно это признавать.

Вместо того чтобы забрать ферзём ещё одну фигуру, Джаспер передвигает оставшегося коня на C3. Отвлёкшись, я пытаюсь понять, что он делает. Я открыта, и не понимаю, почему он не атакует.

— Когда ты понял? — спрашиваю, отчаянно желая хоть немного сравнять позиции. — Что тебе нравится… Что ты…

— Садист? — его лицо слегка светлеет от едва заметного веселья. — Пугающее слово, правда?

Конечно, его это забавляет — он ведь находится с безопасной стороны плети.

Джаспер, кажется, обдумывает ответ.

— Довольно рано — точно с того возраста, когда я вообще начал думать о сексе. Я не помню времени, когда в моей голове это было отделено от боли.

На мгновение он замолкает, и кажется, будто собирает вокруг себя тени, становясь неподвижным и слегка пугающим.

Чем-то нечестивым, но божественно достойным поклонения.

— По мере того как я взрослел, я учился. Моё тело требовало контроля, требовало боли. Жаждало её, как воздуха или воды. Это не было просто желанием… это было призванием, — его глаза блестят в мягком свете. — Я видел красивые вещи и хотел их сломать. Я видел красивых людей и хотел, чтобы они оказались под моим лофером13 и молили о пощаде. Я хотел слёз и капитуляции, — его губы сжимаются в тонкую линию, и тени сгущаются. — Ты даже не представляешь, как сильно это меня пугало.

Я вздрагиваю от удивления, и он слабо улыбается моей реакции, но в этой улыбке нет ни капли веселья.

— Я думал, что я злой, — признаётся он. — Только злодеи хотят причинять людям боль. Я годами хоронил это в себе, боясь слишком внимательно присматриваться к собственным желаниям. Что, конечно, было глупо — только через понимание приходит принятие. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осознал, что подойдут не любые слёзы. Не любая боль способна унять эту тоску в моей душе. Они должны были быть отданы добровольно. Свободно и с благодарностью.

Джаспер расправляет плечи, и я понимаю, что ему некомфортно. Он снова направляет на меня свой проницательный взгляд.

— Прости. Я плохо это объясняю. Мне никогда раньше не приходилось облекать всё это в слова.

— Ты объясняешь прекрасно, — пульс дрожит, и я едва заметно качаю головой.

Свободно и с благодарностью. Впервые я задумываюсь, насколько сильное удовольствие должен испытывать мазохист, чтобы боль превратилась во что-то, о чём он сам начинает просить.

На доске я внезапно вижу, насколько хитрым был его ход. Если он двинет коня вперёд, мне будет ужасно трудно защитить основные фигуры. Но большинство защитных ходов всё равно оставляют меня в его власти.

Я передвигаю пешку на C6, заранее не позволяя его коню продвинуться.

— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и от похвалы я просияю.

В его выражении что-то вспыхивает, когда он видит мою улыбку. Интересно, подбадривал бы он меня, причиняя боль? Какое утешение было бы между мучениями?

Мне становится жарко, и я поправляю очки на переносице.

Джаспер передвигает второго слона на G5, угрожая моему коню.

— Как ты познакомилась с мужем?

Моё возбуждение мгновенно гаснет.