Взять меня с собой? Куда?

Когда немного отстраняюсь от Бо, он нехотя ставит меня на землю. Осторожно опираясь на больную ногу, я поворачиваюсь к двум другим мужчинам и тут же жалею об этом. На поляне повсюду лежат тела. Я видела ужасные вещи за последние четыре года, но это зрелище одно из худших.

Дом наклоняется, чтобы осмотреть руку одного из охотников, на ней вытатуирована свернувшаяся кольцами змея. Он переходит к другому и замечает такой же символ.

На мгновение мне кажется, что меня сейчас стошнит, хотя в желудке почти ничего нет, и, когда Дом выпрямляется и оглядывается на меня, по его скучающему выражению я понимаю: он именно этого и ждёт. Одного этого достаточно, чтобы я судорожно сглотнула и отвернулась.

— Я… — глубоко вдыхаю, пытаясь вернуть хотя бы часть своей прежней выдержки. Когда-то давно я славилась хорошими манерами. — Спасибо. Я очень ценю вашу помощь, но вам больше незачем утруждаться ради меня. Я просто… оставлю вас.

С каждым моим словом лицо Бо становится всё мрачнее, и, поворачиваясь, чтобы уйти, я невольно замедляюсь.

Лаки качает головой, тревожно нахмурившись.

— Мы не всех уложили, милая. Остальные сбежали, когда поняли, что потеряли половину своих. Здесь небезопасно. Тебе стоит пойти с нами.

Лаки кажется моложе двух остальных, по возрасту он ближе ко мне, чем Дом и Бо, которым, я бы предположила, немного за тридцать. Но, несмотря на всю лёгкость его поведения, даже в этом дразнящем голосе слышится властность, которая мне не слишком нравится.

На челюсти Дома дёргается мышца.

— Лаки, мать твою. Это не сработает. Каждый из нас вносит свой вклад, — таково правило. Она даже о себе позаботиться не может.

Впервые я замечаю в нём беспокойство. У другого мужчины я бы назвала это паникой.

— Ещё как может. Она внесёт свою лепту, — фыркает Бо.

Уверенный намёк в его голосе заставляет мой желудок одновременно перевернуться и ухнуть вниз. Они что, спорят о том, оставить ли меня у себя?

Одного взгляда на выражение лица Бо достаточно, чтобы понять: мои подозрения верны. А Дом… что ж, совершенно очевидно, что Дом меня не хочет. Даже если бы постарался, он вряд ли смог бы смотреть на меня с ещё бо̀льшим отвращением.

Не то чтобы это имело значение, я всё равно не хочу идти с ними. Конечно, не хочу. Правда, совершенно искренне не хочу. Это была случайность. Одна ошибка за четыре года. В следующий раз я просто буду осторожнее. Они мне совсем не нужны. Мне никто не нужен.

Так почему же это так больно? — насмехается голос, который, как мне казалось, я изгнала много лет назад. Единственная женщина на бог знает сколько километров вокруг, а ты всё равно недостаточно хороша.

Я морщусь.

Нет. Мне нужно уйти. Эти мужчины, может, и не повалили меня на землю и не изнасиловали, но раз уж они сумели выживать так долго, наверняка они не так уж отличаются от тех мужчин, от которых я убегала. Верно? Ни один из них, даже весело насвистывающий Лаки, не удостоил более чем мимолётным взглядом части тел, разбросанные по поляне, словно на картине Джексона Поллока.

Но…

В памяти всплывает нежное прикосновение Бо, когда он обрабатывал мою ступню. То, как он прижимал меня к груди, пока я плакала.

Мои чувства разбросаны и размазаны, мысли спутаны.

— Она внесёт свою лепту, — повторяет Бо.

— В этом нет необходимости, — вмешиваюсь я, отгоняя внутренний хаос и заставляя голос звучать со строгостью библиотекаря. — Дальше я справлюсь сама. Правда.

Но справлюсь ли? Я так долго бежала, что уже даже не знаю, где нахожусь, не говоря уже о том, как добраться до ближайшего города и пополнить припасы. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но мысль о том, чтобы снова начинать всё с нуля, в одиночку, имея при себе лишь нож на поясе и одежду на теле, совсем не радует.

Лаки, кажется, замечает мои сомнения и подходит ближе, заговорщически обнимая меня за плечи и поочерёдно загибая пальцы.

— У нас есть душ и свободные кровати. Нормальное кухонное оборудование. Место полностью скрыто и оснащено очень продвинутой техникой, так что мы защищены от муда… — он кашляет. — Э-э, людей, обделённых обаянием, вроде твоих здешних друзей. И никакой дрон нас не заметит, даже если вдруг снова появится. У нас есть одежда, еда. Я могу продолжать.

Он так близко, от него исходит обжигающее тепло, весь он твёрдый и сбивающий с толку, а от одной мысли о еде всё моё тело болезненно сжимается от голода. Я сбрасываю его руку, чувствуя, что меня всё это подавляет. Он, всё остальное.

Как только я отстраняюсь, Лаки виновато морщится.

— Прости, милая. Не давлю, обещаю, — он медлит, оглядывая меня, а потом хмурится. — Готов поспорить, ты почти ничего не ела, да?

Он открывает рюкзак, достаёт завёрнутый в ткань свёрток и протягивает его мне. Немного поколебавшись, я отгибаю уголок ткани… и обнаруживаю большой кусок твёрдого сыра. Сыра! Во рту тут же скапливается слюна.