— Хорошо, — затем его глаза сужаются, а голос становится твёрдым, как гранит: — Но не смей полагать, Люсьен, что между нами есть какой-то долг. Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Я никогда не брал больше, чем мне предлагали.

Мне совершенно точно рассказывают далеко не всё.

Пока лицо Лаки становится пунцовым, Джаспер смотрит на меня, и яркая, гордая дерзость, которая была в нём всего несколько мгновений назад, снова уступает место его привычной отстранённой элегантности.

— Прошу прощения, Иден. Это было невежливо с моей стороны. Не согласишься ли ты завтра сыграть со мной в шахматы? Чтобы всё было ясно: ты вовсе не обязана соглашаться. Мне просто было бы приятно провести время в твоей компании.

От раздражения и смущения мне хочется сбежать в свою комнату. А может, и вообще из дома. Не знаю, почему я решила, что справлюсь с этим.

— Иден? — мягко подталкивает он, и на этот раз его голос тихий, нежный, как прикосновение пера.

Когда я поднимаю взгляд, его лицо полно глубокого раскаяния. Это немного притупляет боль, но совершенно не избавляет от растерянности.

— Да. Конечно. Спасибо, — удаётся мне кивнуть.

— Мне лучше вернуться к работе. Хорошего дня.

Кивнув каждому из нас, Джаспер направляется обратно в свой уже-не-такой-уж-секретный тайный кабинет. Мы с Лаки оба смотрим ему вслед, раскрасневшиеся, пока он уходит.

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

ЛАКИ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 212

Смейся, когда больно.

Слёзы только обезвоживают.

Я оборачиваюсь и вижу растерянное выражение лица Иден как раз в тот момент, когда книги начинают выскальзывать у неё из рук. Ловлю их, помогая ей удержать равновесие, а затем фыркаю, пытаясь выбросить из головы последнее замечание Джаспера в мой адрес.

— Вся тяжесть мира на плечах, хех? — поддразниваю я.

Она хмурит брови. Затем смотрит на атласы, лежащие на вершине громадной стопки, и закатывает глаза. Мы складываем книги на стол, и она обеспокоенно кусает губу, глядя на беспорядок. Сегодня она до кончиков пальцев библиотекарь, и, срань господня, от этого у меня встаёт так, что хоть камни дроби.

— Что…? — начинает она, а затем смущённо замолкает.

— Эм, — я тру рукой затылок, размышляя, сколько она успела понять и сколько мне стоит объяснить. От движения моя футболка задирается, и я делаю вид, будто не замечаю, как её взгляд останавливается на обнажившейся коже. Самодовольство заставляет меня едва не ухмыльнуться, немного успокаивая болезненную ревность, скручивающую живот, хотя, чёрт возьми, хотелось бы, чтобы не мне пришлось объяснять ей Джаспера.

Учитывая всё произошедшее, это уже похоже на то, что меня решили добить.

После того как мне наконец удалось сбежать с нашего утреннего общего совещания, пришлось принять душ и переодеться, прежде чем я снова начал хоть немного чувствовать себя собой.

— Джаспер вроде как… Ну. То есть он…

— Садист, — шепчет Иден. Её серо-голубые глаза за стёклами очков очаровательно расширяются.

Я пожимаю плечами и криво улыбаюсь.

— Ага, пожалуй. И доминант. Помнишь, мы рассказывали, что были в кинк-клубе, когда всё полетело к херам? Ну, можно сказать, именно поэтому тебе достались самые колоритные личности из всего отряда.

Она моргает, затем прислоняется к столу, словно пытаясь всё это переварить.

— Значит, он хочет причинять мне боль?

Её голос звучит тихо, и я едва удерживаюсь от того, чтобы обнять её. Мать вашу. Это Джаспер должен ей объяснять. Я пытаюсь придумать, как сформулировать всё так, чтобы она не перепугалась до смерти.

— Только если ты сама этого захочешь. Для него это имеет смысл лишь в том случае, если тебе тоже этого хочется. Наверное… То есть часть привлекательности для него в том, чтобы подводить тебя к твоим границам и заставлять тебя самой хотеть приблизиться к ним. Для некоторых людей боль может усиливать удовольствие от секса.

Иден становится цвета цветной капусты, которую слишком долго продержали на солнце.

Та-а-ак. Вот это я объяснил.

— Не для меня, — настаивает она. Одна изящная рука взлетает к горлу, где бешено бьётся пульс. — Мне бы такое не понравилось.

Должно быть, я медлю на мгновение дольше, чем следовало, потому что она вызывающе вскидывает подбородок.

— Не понравилось бы!

Я одариваю её своей лучшей улыбкой и примирительно поднимаю ладони. А затем, когда её подбородок наконец опускается на нормальный уровень, быстро добавляю:

— Но просто дослушай меня.

Она раздражённо фыркает, однако в её чертах появляется тень веселья.

Хорошо. Я хочу, чтобы рядом со мной она расслаблялась. Господь-наш-глубоко-разочарованный-отец знает, что рядом с остальными этими идиотами такой возможности у неё будет немного.

— Ты ведь сказала, что с Джейкобом тебе было хорошо, да?