Ох. О-о-о нет. Нет уж, этот разговор я вести не собираюсь.

— Дом сказал через пять минут, верно? Нам пора. Я…

— Капитан Слэйд подождёт, — красивые губы сжимаются в строгую линию.

В его словах звучит угроза, предупреждение, и этот его тон действует на меня как звонок на собак Павлова.

Но мне не привыкать тосковать по Джасперу.

В ответ киваю, не доверяя собственному голосу, и линия его рта одобрительно смягчается. Ему нравится, когда ради него я не слушаюсь Дома. Знаю, что нравится. Хотелось бы только, чтобы Дом потом не надирал мне задницу каждый раз, когда я так делаю.

Прямо сейчас это кажется отличной сделкой. Ещё рано, но Джаспер уже ухожен и безупречен. Его рубашка безукоризненна, а сочетание шелковистой, мягкой ткани и горячего, твёрдого мужчины всегда выбивает у меня почву из-под ног. Во время одной из наших сцен, после того как он отхлестал меня кнутом до состояния полной опустошённости и слёз у его ног, он вознаградил меня, обернув одну из этих ношеных шёлковых рубашек вокруг моего распухшего члена и поглаживая меня до тех пор, пока я не излил всё, что во мне было, прямо в ткань. От одной мысли об этом мне снова хочется лишиться чувств.

Иногда я раздумываю, надевает ли он вообще ту рубашку? Может, именно она сейчас на нём.

Или я испортил её в тот день так же сильно, как он испортил меня.

Джаспер встаёт, оказываясь совсем близко. Он выше меня, и мне хочется выпрямиться — какая-то маленькая гетеронормативная часть меня, которую, как я думал, давным-давно рационально изжил, всё ещё хочет доказать, что я ничуть не слабее. Что моя покорность ему не делает меня хуже как солдата или как мужчину.

Смешно.

Он знает это не хуже меня. Дьявол, именно он помог мне разобраться со многими противоречивыми чувствами по поводу моей сексуальности. Но всё равно. Я выпрямляюсь, расправив плечи, и наши губы оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Мы не были так близко почти полтора года. На мгновение мне кажется, что он наконец меня поцелует.

Но вместо этого он убирает руку с моего ремня и обхватывает ладонью мою щёку. Несколько прядей чернильно-чёрных, атласных волос падают ему на лоб. Теперь он не дразнит меня. И не выглядит строгим. Тёмные, серьёзные глаза ласкают моё лицо.

Внутри меня закручивается напряжение, и я дрожу под его рукой. Никогда прежде он не смотрел на меня так, даже в самые напряжённые моменты наших сцен.

— Похоже, она тебе очень понравилась, — тихо говорит он, и я чувствую его дыхание на своих губах.

Моя эрекция требует внимания, но между всеми частями наших тел остаётся сантиметровый зазор — везде, кроме того места, где его рука удерживает меня на месте. Где он не даёт мне уплыть. Я чувствую, как меня притягивает к нему, словно намагниченного, будто это расстояние невозможно сократить. Будто оно никогда и не сократится — во всяком случае, между нами.

— Как и тебе, — мои слова такие же тихие, как его, но они словно стекло у меня в горле. Больно, больно, больно. Он смотрел на неё так, словно был очарован. Покорён. Жив.

Но не на меня.

Не так.

Обычно я не ревнивый человек, но я ревную его. И её тоже ревную. Ревную к тому, что для них быть вместе так просто, а для нас почему-то это самое сложное на свете.

Наверное, дело в том, что я мужчина, но мы никогда об этом не говорили, а я был слишком труслив, чтобы спросить. Я никогда не хотел получить подтверждение тому, что для нас нет никакой надежды.

— Она может стать решением одной моей проблемы, — Джаспер прижимается лбом к моему, и от этого прикосновения у меня сбивается дыхание. Его большой палец скользит вдоль моей челюсти. Он медлит, и это настолько не похоже на Джаспера, что я начинаю думать, не перенесло ли меня в какую-то другую реальность? Наконец он тихо произносит: — Если я попрошу тебя о чём-то эгоистичном, ты это сделаешь?

По позвоночнику пробегает дрожь, поднимая мурашки на руках. Во рту пересыхает. Боже, как же я хочу, чтобы он был эгоистичен со мной. Хочу, чтобы он брал и брал, пока я не стану полностью опустошён и выжат до предела. Часть меня хочет отшутиться, разрядить обстановку, потому что он не может иметь в виду то, что, как мне кажется, имеет, — а если я ошибаюсь, это действительно меня уничтожит.

Потому что есть и другая часть меня, которой сейчас совсем не до шуток. Эта часть отчаянная, одинокая и уже столько лет жаждет, чтобы он прикасался ко мне вот так, что я давно сбился со счёта.

— Что угодно. Я сделаю для тебя что угодно, — шепчу, наконец встречаясь с ним взглядом.

Я дрожу, всё моё тело борется с поднимающейся волной надежды. Он ведь не смотрел бы на меня так, если бы ему было всё равно, правда?

Его хватка болезненно усиливается. Затем он едва заметно проводит лбом по моему.

— Ты ведь даже не знаешь, о чём я собираюсь попросить, — бормочет он, издавая звук, подозрительно похожий на стон.