Дверь распахивается, и я с надеждой поднимаю глаза, но Иден ещё слишком рано успеть принять душ и спуститься. Если она вообще наберётся смелости снова показаться нам после сегодняшнего утра.

Впрочем, при виде Джаспера меня пронзает знакомое чувство, и я перекладываю приготовленный салат из свежих фруктов в миску и ставлю перед ним. Из-под ресниц замечаю привычное ледяное раздражение в напряжённой линии его угловатой челюсти и молча кладу на тарелку горячий шоколадный блинчик, подвигая к нему и её. Он бы никогда не признался — всегда железно контролирует то, что ест, — но я знаю, что сладкое он обожает.

Мышцы спины напрягаются, когда я снова поворачиваюсь к плите. Воспоминания о жестокой заботе Джаспера, о той мучительно-совершенной боли, которую он способен причинять, слишком ярки — даже спустя всё это время, — чтобы я когда-либо мог нормально расслабиться в его присутствии. Вообще, в обычной ситуации я бы сказал, что позволить своему психологу отхлестать тебя кнутом до оргазма слегка выходит за рамки дружеских отношений, но обманывать себя — это не мой кинк.

Джаспер мучительно совершенен. Совершенно болезнен. И если бы он захотел уделывать меня каждую ночь с момента нашего самого первого «дня С», чтобы удовлетворить свои нереализованные садистские потребности, я бы сам застегнул на себе наручники.

Но не такой уж я и счастливчик8.

За долгие годы, проведённые здесь, на нашей новой базе, наши отношения изменились. Как бы он ни пытался утверждать обратное, теперь я для него больше, чем пациент. Больше, чем друг. Даже если он так ни разу и не принял удовольствия от меня. Даже если он выдаёт его настолько скупо, что я мог бы умереть с голоду в промежутках между ночами, когда он действительно смотрит в мою сторону.

И если у меня до сих пор скручивает живот каждый раз, когда он говорит о своей бывшей жене, или я всё ещё слишком долго смотрю на него, когда ресницы отбрасывают таинственные тени на его лицо, и если я всё ещё считаю его самым красивым мужчиной, которого когда-либо видел, что ж, мы оба уже неплохо научились игнорировать и это.

В голове вспыхивает образ Иден, облачённой в кожу и с кнутами в руках, и я не могу удержаться от фырканья над собственной фантазией. Может, втайне она и развратная, но почему-то я очень сомневаюсь, что в ней есть способность вот так брать контроль на себя.

Этот образ сменяется другим — как она стоит на коленях рядом со мной, пока наша дрожь и слёзы смешиваются, а мы ждём возможности послужить уже другому хозяину.

Я давлюсь шоколадными кусочками.

— Я что-то упускаю, Люсьен? Тебе здесь что-то кажется смешным? — сердито смотрит на меня Дом.

Выключаю плиту и разворачиваюсь за стойкой так, чтобы они не заметили, как внезапно натянулся мой фартук, а затем изображаю оскорблённый вид. От кого угодно, кроме Джаспера, «Люсьен» означает, что у меня неприятности.

Ну и ладно. Раз уж у меня неприятности, остальные шоколадные блинчики я оставлю себе. И Иден, пожалуй. Если она будет со мной милой.

Очень надеюсь, что она будет со мной милой.

— Не-а, босс. Решение полностью твоё.

Через плечо Дома я вижу, как взгляд Бо становится сухим, и практически слышу, как он называет меня трусом. Но плевать. Старина Доктор Порядочность и так знает, что я с ним согласен — просто у меня инстинкт самосохранения развит получше. Когда Дом снова отворачивается, я пожимаю одним плечом, а Бо закатывает глаза.

— А ты? — резко спрашивает Дом у Джаспера, который изящно устроился на высоком стуле у кухонной стойки так, будто это трон. — Думаешь, нам стоит рассказать ей об охотниках?

Прежде чем ответить, Джаспер делает глоток кофе, и размеренная пауза после требовательного тона Дома явно намеренная. Как военный психолог, Джаспер — единственный из нас, кто никогда напрямую не подчинялся Дому. Он проводил наши разборы после заданий, контролировал нашу реинтеграцию и, учитывая специфику нашей службы, у всех нас были регулярные и обязательные сеансы с ним, чтобы разгребать наше дерьмо. До того, как он ушёл в отставку и оставил нас, разумеется. Учитывая всё это и тот факт, что это по-прежнему дом Джаспера, он с самого начала ясно дал понять: его подчинение Дому — всего лишь жест вежливости.

— Нет, я не думаю, что нам стоит ей рассказывать.

Джаспер аккуратно нарезает блинчик на кубики, и у меня в груди разливается тихое удовольствие, хотя он даже не смотрит в мою сторону.

И всё же мне очень не нравится, что в этом вопросе он встал на сторону Дома. Ненавижу эту авторитарную хрень.

Ну… именно в таких вопросах ненавижу.

Джаспер продолжает: