Когда просыпаюсь на следующее утро, то не могу не испытать облегчения, обнаружив, что осталась одна. Джейкоб овладел мной ещё дважды за ночь, но, несмотря на восхитительную ломоту во всём теле, воспоминания обо всём, что я позволила ему сделать со мной — и о том, что я делала с ним, — заставляют меня уткнуться лицом в подушку.

Что на меня вчера нашло? Сначала я так нервничала, а потом так разозлилась на него. Мне хотелось надавить на него, выбить почву из-под ног, как он сделал со мной. Вместо этого я превратилась в какую-то распутную, разъярённую, помешанную на сексе… потаскуху!

И с Джейкобом, из всех возможных людей. Как я позволила ему пробудить во мне такое? Как я вообще смогу снова посмотреть ему в глаза? От одной мысли о его жёсткой, презрительной ухмылке мне хочется запереться в своей комнате и больше никогда не выходить. Надо мной и раньше издевались. Я должна была сохранять спокойствие и самообладание, быть выше этого. Мне следовало поговорить с ним разумно.

Я не должна была кончать на его члене полдюжины раз и умолять его о большем.

То, как он со мной разговаривал… И я не просто ему позволяла, я сама подначивала его. От воспоминания меня пробирает дрожь. Он более чем охотно пошёл мне навстречу.

Мне, наверное, придётся прочитать несколько «Аве Мария» или что-то в этом роде. Бабушка была бы так разочарована — она возлагала большие надежды на мою чистоту и благочестие. Именно она настояла на моём имени.

Но Иден никогда не была чистой.

Меня создали для того, чтобы развратить.

Сев и надев брошенные очки, я оглядываю комнату. Она разгромлена. Подушки разбросаны повсюду, одежда валяется на полу, покрывала смяты. Здесь пахнет сексом и грехом. От меня пахнет сексом и грехом.

Как странно.

И почему, чёрт возьми, мои губы так и норовят удовлетворённо дёрнуться от этой мысли?

Между ногами ощущается незнакомая боль — не пульсирующая потребность, как прошлой ночью, а ломота от интенсивного использования, которая при каждом движении посылает в мой разум яркие воспоминания о том, как именно я получила каждый этот чувствительный участок. Удивительно, но мой живот, руки и ноги тоже подрагивают от слабости, словно я провела долгие часы в тренажёрном зале.

В соседней комнате тихо. Должно быть, он ушёл в главный дом. У меня всё внутри падает. Он сейчас рассказывает остальным? Делится впечатлениями?

Я бледнею. Я скребла его ногтями. Я что, укусила его? Прошлой ночью я была совершенно сама не своя. Вела себя просто ужасно.

Хотя эхо удовольствия всё ещё разносится волнами по моему телу, что, если он не чувствует того же? Кто-то вроде Джейкоба, вероятно, бывал с десятками опытных, сексуальных женщин, которые точно знали, как снести ему крышу. Я же едва ли опытнее девственницы. Что, если он ушел так рано, потому что не хочет на меня смотреть? В конце концов, он ведь просто «обходился тем, что есть».

Все привычные сомнения и неуверенность в себе, которые каким-то образом исчезли прошлой ночью, теперь с рёвом возвращаются к жизни.

Хотя после того, как мы… сделали то, что сделали… он, по крайней мере, больше не смотрел на меня с насмешкой. Принёс мне воды и поесть, а потом грубовато втирал крем с арникой в мою спину, руки и ноги. Когда он закончил, мы так неловко уставились друг на друга, что я уже готова была залезть под кровать и спрятаться там от смущения, но тут он снова меня поцеловал.

И не только поцеловал.

Я подбираю одежду с пола, затем с сомнением отбрасываю порванные трусики. Уже собираюсь надеть платье, когда замечаю, что верхняя его часть тоже разорвана сбоку. Со вздохом бросаю и его. Не желая возвращаться в главный дом с голой задницей — с меня уже хватит того, сколько её успели увидеть, большое спасибо, — я подхожу к прикроватной тумбочке и ищу рубашку.

На аккуратно сложенной одежде лежит выцветшая фотография. Я беру её, не в силах сдержать любопытство. Два маленьких темноволосых мальчика сидят на раскладных ступеньках старого трейлера, а позади них стоит женщина в длинном платье. Мальчики обнимают друг друга за плечи, и у того, что поменьше, слева, не хватает зуба, когда он широко улыбается в камеру. На лице старшего — знакомая ухмылка, но в ней ещё нет той горечи, которую принесут годы. Они выглядят счастливыми.

Трейлер потрёпанный, но ухоженный, совсем как тот, который всегда содержала моя бабушка. Иногда в том, чтобы не иметь почти ничего, есть своя тихая гордость. Всё, что у тебя есть, становится драгоценным. Тем, что нужно защищать.

Мы с Джейком похожи больше, чем он думает.

Провожу пальцем по фотографии. Должно быть, это его семья. Они погибли в День Смерти? Или позже, во время второй волны? Грудь болезненно сжимает. К тому времени, когда всё окончательно пошло к чертям, у меня уже почти не осталось никого, кого можно было бы оплакивать.