Я оглядываю поляну. Все следы нашей сумбурной, идеальной встречи исчезли. С лиц Дома и Бо тоже исчезли все эмоции. Теперь они снова целиком и полностью перешли в режим солдат. Если бы ноющая слабость в мышцах не кричала мне об обратном, я почти могла бы поверить, что ничего не было.

— Пожалуйста, — прошу я, и Дом останавливается. — Почему это имя так важно? Что оно означает?

Дом смотрит на меня сверху вниз, и от того, что я вижу в его глазах, колени становятся ватными. Тогда я понимаю, что всё плохо. Очень плохо.

Впервые с тех пор, как мы познакомились, Дом боится.

— Это значит, что эта ловушка предназначалась не для нас, — Дом отводит взгляд и закидывает винтовку на плечо. — Это значит, что на Бристлбрук напали.

ГЛАВА 31

ГЛАВА 31

ДЖАСПЕР

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 199

Когда обнаружишь свою роковую слабость,

либо защищай её любой ценой…

либо уничтожь.

— Твою мать! — я в раздражении ударяю по столу, затем откидываюсь на спинку кресла и хмуро смотрю на экраны. Проведя рукой по глазам, вздыхаю. Спину слегка тянет, напоминая, что я уже не так молод, как раньше, — за то, что просидел в этом кресле всю ночь и почти весь день, мне ещё придётся расплачиваться. Желудок сводит от голода, но мне не хочется прерываться даже на то время, которое понадобится, чтобы раздобыть себе еды. Я сдался и позавтракал, но время обеда прошло уже несколько часов назад.

Почему эта группа просто сидит там?

В этом нет никакого смысла. Место открытое, а до ближайшего источника воды пятнадцать минут ходьбы. Но там разбили лагерь мужчины — они достаточно часто попадают в кадр, чтобы я был в этом уверен.

С тех пор как появилась Иден и предупредила нас о проблеме с охотниками, что-то не даёт мне покоя. Инстинкты уже несколько дней буквально кричат. Мы упускаем что-то крайне важное. Я упускаю что-то крайне важное, и я не хочу снова потерпеть неудачу. Джейкоб, возможно, выражался грубо, но в одном он был прав: я уже слишком многое упустил.

Возможно, в моём утомительном бдении есть привкус самобичевания, и садист во мне наслаждается даже собственным наказанием. Но нескольких неудобных ночей недостаточно, чтобы искупить то, что я пропустил камеры или то, что Иден сбежала.

И это даже не говоря о моих куда более серьёзных провалах.

Снова тяжело вздохнув, я придвигаюсь обратно к столу и перематываю одно из видео, которое не даёт мне покоя. Изображение чёткое, запись сделана вчера после обеда, незадолго до сумерек, камерой всего в получасе от Бристлбрука. Здесь деревья растут реже, и открывается широкий обзор леса. Дятел с небольшим жёлтым пятнышком перьев над клювом подлетает и садится на ближайшую ветку. Я хмурюсь.

— Проклятье, Джаспер. Ты вообще ложился спать прошлой ночью?

Тысяча иголок покалывает затылок, затем ощущение спускается по позвоночнику к задней стороне ног. Мысленно ругая себя, я опускаю взгляд на маленький экран на столе, показывающий коридор и распахнутую настежь дверь. Ещё одна вещь, которую я упустил.

Я не оборачиваюсь, не сводя глаз с крошечного дятла. Смотреть на Люсьена всегда ошибка — та, которой я стараюсь избегать при любой возможности. Впрочем, мне не нужно на него смотреть, чтобы понимать, как больно ему от моего показного равнодушия. Его обида ощущается почти физически, оставляя кислый привкус на задней части языка. С того разговора на кухне рядом со мной он держится скованно и неловко, почти холодно, и я не могу его за это винить.

— Я работаю, Люсьен, — вежливо напоминаю я и снова перематываю видео, пытаясь сосредоточиться на маленькой птице.

— Ну да, конечно, просто я подумал… Слушай, мне кажется, тебе…

Люсьен фыркает, и в этом звуке слышится сдавленное, раздражённое нытьё, которое дразнит моё мрачное настроение. Какие бы ограничения я на себя ни накладывал, мне тайно доставляет удовольствие видеть, как обаятельный, разговорчивый Люсьен рядом со мной вдруг теряет дар речи. То, от чего мой член мгновенно оживает и наливается тяжестью — каждый раз.

Не в силах сейчас сопротивляться, я разворачиваю кресло, чтобы увидеть его. Его щёки залиты именно тем оттенком розового, который всегда вызывает у меня желание их прикусить, а в руках он держит поднос с едой и выглядит словно звезда одной из моих любимых фантазий о слуге и хозяине.

Интересно, понимает ли он, насколько неотразим в такие моменты, когда так заботливо обо мне хлопочет? Желание Люсьена угождать настолько естественно для него, настолько тесно переплетено с его безупречной, врождённой добротой, что я сомневаюсь, будто ему вообще приходит в голову делать это по какой-то иной причине, кроме желания проявить доброту.

И именно в этом заключается вся болезненность моей проблемы с Люсьеном. Как я могу оставаться холодным и бесчувственным к тому, кто так этого не заслуживает? Как долго ещё я смогу сопротивляться тому, чтобы дать ему боль, контроль и любовь, которых он так жаждет, когда сам так отчаянно жажду того же освобождения?