Пришло время Люсьену узнать всё.

Без названия

Без названия

ГЛАВА 32

ГЛАВА 32

ДЖАСПЕР

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 32

В какой-то момент силы на борьбу у тебя закончатся.

Будь готов к последствиям.

Я вдыхаю через нос, призывая на помощь все медитативные техники, которым когда-либо учился, чтобы вернуть себе хотя бы шаткое подобие контроля. Ещё два, три вдоха — и я уже способен смотреть на экраны, на птицу, которая подлетает и устраивается на ветке дерева.

Почему. С чего начать?

— Моя жена… — начинаю, затем пробую снова. — Наши отношения с Сумин… поначалу всё было так просто. Она была прелесть. Милая, умная и замечательная, обученная сабмиссив. Ты с ней встречался. Ты знаешь.

Люсьен прислоняется к столу и молча наблюдает, и я благодарен ему за это. Это трудно выразить словами. О ней тяжело говорить и ещё тяжелее говорить о ней с ним.

— Мне понадобился всего год, чтобы понять, что мы с Сумин не очень подходим друг другу. Её мазохистские наклонности были совсем лёгкими, а я жаждал большего.

Я не могу смотреть на него, говоря это. Не потому, что он не поймёт, а потому, что знаю: поймёт, и слишком хорошо. Мой взгляд опускается на кольцо, и я рассеянно замечаю, что всё это время кручу его. Делаю ещё один глубокий вдох и заставляю руки замереть.

— Семь прекрасных лет оно того стоило. Или, по крайней мере, я мог убедить себя, что стоило, — сглатываю, затем понижаю голос. — И если иногда я дрожал от потребности в большем, от желания испытать её иначе, более тёмными способами, я научился это подавлять. Я безжалостно душил эту часть себя, не позволяя себе даже фантазировать об этом, потому что даже в фантазиях это казалось неправильным, когда я так отчётливо понимал, что она не хочет иметь ничего общего именно с этой гранью моей души.

Люсьен шевелится, но, когда я смотрю на него, он лишь кивает, предлагая продолжать, не встречаясь со мной взглядом. Небольшая складка прорезает его лоб.

— Со временем начали проявляться признаки напряжения: и в ней, потому что она была достаточно проницательна, чтобы замечать, насколько сильно я себя сдерживаю, и во мне — из-за самого этого сдерживания. И я ненавидел себя за эту слабость. За неуместное чувство вины, которое видел нарастающим в её глазах. Но мы ходили в клуб, экспериментировали. Мы любили друг друга, поэтому заставляли всё работать. И всё работало вплоть до… — голос срывается, нервозность сжимает дыхательные пути. Я беру себя в руки и продолжаю: — Вплоть до того момента, когда я встретил кое-кого. Молодого солдата, который изменил всё.

Люсьен замирает так неподвижно, что я не уверен, дышит ли он вообще. Его золотистые волосы наполовину собраны в пучок на голове, а наполовину рассыпаются по плечам. Жёсткий флуоресцентный свет не должен ему льстить, но я не уверен, способен ли он вообще выглядеть для меня хоть сколько-нибудь менее сокрушительно прекрасным.

— Молодой, прекрасный Люсьен, — нежно произношу я, и его грудь вздрагивает, хотя я не слышу ни звука. Он отворачивает от меня лицо, и мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я хочу читать каждую мысль, мелькающую на его выразительном лице. — Кто бы не был потрясён встречей с Люсьеном? Солдатом, который продвигался по службе почти с рекордной скоростью. Молодым мужчиной, который, будучи уверенным в своей бисексуальности, одновременно был внутренне противоречивым свитчем с выраженной склонностью к сабмиссивной роли и сильными мазохистскими наклонностями. Это было всё равно что увидеть объявление о собственной погибели. Он должен был находиться под моей опекой как пациент высокого приоритета — а меня безумно, отчаянно к нему влекло.

После недавнего повышения я чувствовал себя хорошо. К тому моменту я уже провёл разбор с Бомонтом, Домиником и большинством остальных членов взвода, и мы неплохо поладили. Я хотел освежить свои записи перед встречей с Джейкобом после того, как прочитал об инциденте с его братом, и думал, что оценка Люсьена будет простой и понятной.

Ровно до того момента, как я увидел бесстыдный интерес, вспыхнувший в его глазах, и все тени, потребности и страхи, скрывавшиеся за ними. Я увидел эти ямочки, будто умоляющие о моём языке.

Просто и понятно, как же. Хрена с два.

Теперь этих ямочек нигде не видно. Тот мальчишка, возможно, и превратился в невероятного мужчину, но сейчас он всё ещё само воплощение уязвимости.

Я заставляю себя продолжить:

— Этот парень был жестокой насмешкой судьбы надо мной — и над моим браком, и над моей профессией. Это было за гранью абсурда. Я, тридцатипятилетний счастливый женатый мужчина, опытный психолог, испытывающий влечение к двадцатиоднолетнему пациенту. Это было… космической жестокостью, превосходившей всё, что я мог себе представить.

Прислонившись к стене, я вздыхаю.