— Раньше я готовил кимчи вместе с родителями, — начинаю я спокойным голосом, хотя знаю, что впускаю его туда, откуда должен был бы выталкивать. — Это был рецепт моей матери, и для неё было важно, чтобы мы все участвовали. Она говорила, что это словно держать нашу культуру в собственных руках. Она многое оставила позади, когда приехала сюда, но шутила, что некоторые вещи священны. Неважно, ели мы пибимпап17 или икру, почти всегда рядом было кимчи — и обязательно то, которое мы приготовили сами, своими руками, вместе.

Один уголок губ Люсьена слегка приподнимается, дразня меня ямочкой на щеке. Холод, который он держал между нами, тает, словно сахар у меня на языке.

— Не знаю, что я думаю о сочетании икры и кимчи.

— Ты просто не знаешь, что теряешь, обещаю.

Я снова смотрю на экраны, но теперь их не вижу — только воспоминания о матери, улыбающейся отцу, её руки глубоко погружены в большую миску с капустой цвета багряного рассвета. Отец потел каждый раз, когда делал очередной кусок, потому что мать любила, чтобы её кимчи было таким же жгучим, как солнце, а он никогда не переносил острую пищу.

Люсьен, впрочем, никогда не боялся немного обжечься.

— Ты нечасто о них говоришь, — в его голосе отчётливо слышится вопрос.

— Правда? — говорю я, хотя знаю, что это так. Затем тише добавляю: — Я часто о них думаю.

Люсьен плотнее прижимает свою ладонь к моей, и у меня внутри всё резко переворачивается.

— Я тоже скучаю по своим.

Нерешительно он проводит большим пальцем по моей руке там, где наши ладони соединены, и я знаю, что сейчас должен отстраниться. Всё становится слишком близким.

Но я этого не делаю. Пока нет.

В конце концов, я ведь не нарушаю никаких клятв, просто держа его за руку. В прошлом я подходил к их нарушению куда ближе. Немного подержаться за руки — это ничего.

— Почему ты не готовил по её рецепту с тех пор, как мы здесь? — спрашивает он.

Потому что у меня нет семьи, с которой я мог бы его приготовить.

Странно, но и с Сумин я его никогда не готовил. У неё всегда был собственный рецепт, и она предпочитала готовить сама.

— Его долго готовить, — вместо этого отвечаю я. — И я не был уверен, что кому-то ещё он придётся по вкусу.

— Не так уж это и сложно, — возражает Люсьен. — И Иден нравится. Она обожает корейскую еду.

— Правда? — моргаю я, не понимая, почему это меня удивляет.

Он выглядит слишком уж довольным.

— Знаешь, тебе правда стоит как-нибудь просто поговорить с ней без всех этих навороченных методов допроса. У вас двоих много общего. Она ещё и добралась до старой коллекции корейских дорам твоей мамы. Или, может, твоей.

Я знаю, что у нас с Иден много общего. Книги, философия, чай… и Люсьен. Драгоценный Люсьен. Драгоценная Иден. Вместе они будут прекрасны, я это знаю. Чистые, драгоценные и счастливые.

— Моя мать их обожала, и я не смог заставить себя их выбросить, — улыбаюсь я, затем бросаю на него насмешливый взгляд. — На мой вкус, они слишком уж слащавые.

— Ага, — говорит Люсьен, и теперь его ямочки определённо дразнят меня. От одного их вида у меня ноет в груди… и моя эрекция никуда не девается. В его голосе как раз достаточно дерзости, чтобы заслужить небольшой урок хороших манер.

Если бы он был моим.

Должно быть, он замечает на моём лице что-то из того, о чём я думаю, потому что по его телу пробегает дрожь, и он отводит взгляд.

— В любом случае кимчи получилось не таким уж плохим. Немного кетчупа — и его вообще можно будет есть.

Прошу прощения? Это вырывает меня из размышлений. Даже для Люсьена это…

Откинувшись на спинку кресла, я отпускаю его руку и снова хватаю за запястье. Резко тяну его вперёд, заставляя потерять равновесие, и предупреждающе надавливаю.

— Только попробуй поднести кетчуп к рецепту моей матери, и я высыплю пакет риса на пол кухни и заставлю тебя подобрать до последнего зёрнышка пинцетом, зажатым в зубах.

Рот Люсьена распахивается, и, кажется, он не может решить, смеяться ему или ужасаться.

— Иногда твоя изобретательность немного пугает, ты в курсе?

Я знаю, что хочу прижать его к стене и задушить его смех своим языком.

Он был твоим пациентом, — напоминаю я себе. Был им годами. Ты имеешь на него слишком большое влияние. Это было бы неэтично.

Но воспоминания о последнем случае, когда моя слабость взяла верх, тут же всплывают в голове. О том дне, когда его идиотизм достиг новых высот — в буквальном смысле — и он каким-то образом убедил Бо наперегонки взобраться по тому утёсу. Без снаряжения, без плана, как спуститься обратно.

И, судя по всему, без мозгов.

Я заставил его расплатиться за каждую минуту тех невыносимых часов, что он терзал меня страхом. Пытал его до тех пор, пока слёзы не покатились по этому дерзкому, капризному лицу, а его ямочки не скрылись в извинениях. До тех пор, пока он не стал невыносимо твёрдым, пульсирующим и потерявшим разум от потребности кончить. Пока он не извинился и не начал так сладко умолять меня, и мой бушующий страх не утолил свою жажду в его мучениях. Благодарный тихий хнык, который он издал, когда я наконец позволил ему разрядиться, заводил меня чаще, чем я могу сосчитать. То, как он уютно прижался к моему боку, пока я ухаживал за ним после…

— О чём ты думаешь? — спрашивает он тихим, хрипловатым голосом.