– Мне так нравится, как ты стонешь. – Проклятье. Я поморщился и уже мысленно прикинул, какой штраф мне назначат по иску о сексуальных домогательствах. Да что со мной происходит?! – Черт. Извини. Не знаю, что на меня нашло. – Вот тебе и подруга по универу.

– Все нормально. – Джорджия рассмеялась, на этот раз искренне, от души, а мне в грудь словно врезался поезд на полном ходу. Ее смех был прекрасен, и впервые за несколько дней я улыбнулся. – Теперь я знаю, что тебя заводит, – поддразнила она, и я услышал на заднем плане характерный скрип, который сразу узнал. Джорджия откинулась на спинку кресла. – Нет, правда. Все нормально, – повторила она, отсмеявшись. – Ладно, к делу. Тебе что-то нужно? Потому что, если ты сейчас скажешь сакраментальную фразу «счастливый финал», я лучше сразу с тобой попрощаюсь и вернусь к своим бумагам.

Я поморщился, снял очки и принялся вертеть их за дужку.

– Ну… эту тему можно обсудить позже. Я просто пытаюсь добавить личные детали и хотел узнать, какой был любимый цветок у твоей прабабушки? – сказал я и зажмурился. Из всех тупиц на свете ты самый тупой, Морелли.

– Она любила розы. – Ее голос смягчился. – У нее целый сад английских чайных роз. То есть был сад. Я никак не привыкну, что прабабушки больше нет.

– Да, тут нужно время. – Я положил очки на стол. – Когда умер отец, я целый год привыкал к его уходу. И, если по правде, до сих пор иногда говорю о нем так, будто он еще жив. Кроме того, сад остался, просто теперь он твой.

Я посмотрел на фотографию в рамке: мы с папой стоим рядом с «ягуаром» 1965 года выпуска, который мы восстанавливали целый год. Это всегда будет папина машина, пусть даже теперь она записана на мое имя.

– Да, сад остался. Не знала, что твой отец умер. Искренне соболезную.

– Спасибо. – Я кашлянул и снова уставился на городской горизонт за окном. – Это случилось несколько лет назад, и я сделал все возможное, чтобы его смерть не стала достоянием прессы. Все постоянно копаются в моей биографии, ищут причину, по которой все мои книги… – Не говори этого. – Заканчиваются плохо.

– А есть причина? – тихо спросила Джорджия.

За последний десяток лет этот вопрос мне задавали как минимум сотню раз, и обычно я отвечал, что, по моему скромному мнению, книги должны отражать реальную жизнь, но сейчас мне совсем не хотелось выделываться.

– Никакой великой трагедии, если ты спрашиваешь об этом. – Я натянуто улыбнулся, хотя она не могла меня видеть. – Обычная семья среднего класса. Папа был автомехаником. Мама – учительница. Кстати, до сих пор работает в школе. Вполне счастливое детство с барбекю всей семьей, походами на бейсбольные матчи и до чертиков надоедливой младшей сестрой, которую я очень люблю. Разочарована?

Большинство людей были бы разочарованы. Все почему-то считали, что мне было положено осиротеть в раннем детстве или пережить катастрофу не меньших масштабов.

– Вовсе нет. На самом деле прекрасное детство. – Ее голос чуть дрогнул.

– Когда я начинаю работу над каждой книгой, первое, что я вижу в персонажах, – это их недостатки и слабости. Потом я вижу, как эти слабости и недостатки приведут персонажей к духовному перерождению… или к гибели. Ничего не могу с этим поделать, все получается само собой. История разыгрывается у меня в голове и выливается на страницы. – Я отошел от окна и прислонился к краю стола. – Трагичная, сокрушительная, горькая, рвущая сердце… уж какая есть.

– Гм… – Я почти видел, как она задумчиво хмурит лоб, чуть склонив голову набок, и кивает, словно соглашаясь с моими словами. – Прабабушка говорила, что воспринимает своих персонажей как настоящих, живых людей с непростым прошлым, часто в состоянии конфронтации с самими собой. Она видела в их недостатках нечто такое, что надо преодолеть, чтобы обрести настоящее счастье.

Я кивнул, хотя, опять же, Джорджия не могла меня видеть.

– Верно. Обычно она использовала недостатки и слабости своих героев, чтобы научить их терпению, укротить их гордыню, привести к пониманию, что любовь побеждает все. И в ее книгах любовь действительно побеждает, причем всегда самым неожиданным образом. Боже, в этом она была лучшей.

Мне еще предстоит овладеть этим навыком: описать жизнеспособное всепобеждающее смирение. Самоотверженность на грани величия. В моих книгах я всегда подходил к этому рубежу, но известная стерва, которую мы называем судьбой, неизменно спешила вмешаться и отнимала у героев все шансы.

– Да, она была лучшей. Она любила… любовь.

– И все это должно сохраниться в последней книге, – выпалил я и поморщился. Один удар сердца. Второй. Третий. – Джорджия? Ты меня слушаешь?

Она могла бросить трубку в любую секунду.

– Да, – отозвалась она. В ее голосе не было злости, но не было и намека на вероятную уступку. – Это история о любви. Но это не любовный роман. Именно поэтому я отдала книгу тебе, Ной. Ты не пишешь романтику.