Я моргнул, наконец-то осознав, что между нами лежит почти непреодолимая пропасть.

– Но я же сказал, что эту книгу я напишу как романтику.

– Нет, ты сказал, что в жанре романтики тебе никогда не сравниться с моей прабабушкой, – возразила она. – Ты обещал, что все сделаешь правильно. Я знаю, что здесь должен быть сокрушительный финал, и я согласилась отдать тебе книгу именно потому, что ты сможешь закончить историю как надо. Я подумала, что ты сумеешь передать ее чувства и переживания после войны максимально приближенно к правде.

– Черт, черт, черт.

Это был даже не Эверест, а луна, и вся ситуация произошла только из-за того, что мы изначально поняли друг друга неправильно. Наши цели не то что не совпадали, но были прямо противоположны.

– Ной, если бы я хотела романтики в этой книге, я попросила бы Кристофера найти писателя именно в жанре романтики.

– Почему ты не сказала мне сразу? – спросил я, стиснув зубы.

– Я сказала! – возмутилась Джорджия. – В прихожей, когда ты уходил, я сказала, что ты не напишешь в этой книге счастливый финал. Но ты не слушал. Только высокомерно тряхнул головой, выдал что-то вроде «увидишь» и гордо вышел за дверь.

– Потому что я решил, что ты усомнилась в моих писательских способностях.

– Нет, я имела в виду, что не надо счастливого финала!

– Теперь-то я понял. – Я ущипнул себя за переносицу, пытаясь придумать выход из очевидно безвыходного положения. – Ты действительно хочешь, чтобы история твоей прабабушки была грустной и траурной?

– Она не была траурной. Но это не романтическая история.

– А должна быть романтической. Мы можем дать ей такой финал, который она заслужила и выстрадала.

– Какой финал, Ной? Ты хочешь закончить реальную историю ее жизни каким-то счастливым вымыслом, где они бегут навстречу друг другу по цветущему лугу, раскинув руки для объятий?

– Не совсем. – Вот он. Мой шанс. – Представь, что она идет по пустынной грунтовой дороге сквозь сосновую рощу, вспоминает их первую встречу, и как только он видит ее… – Вся сцена уже сложилась у меня в голове.

– Ты прямо король клише.

– Клише? – Я чуть не подавился этими словами. Как по мне, лучше прослыть мудаком, чем королем клише. – Я представляю, что делаю. Просто дай мне карт-бланш.

– Знаешь, почему я все время бросаю трубку, когда ты звонишь?

– Просвети меня.

– Потому что ты меня совершенно не слушаешь, все, что я говорю, тебе неинтересно, а так мы оба не тратим впустую свое драгоценное время.

Раздался тихий щелчок, и разговор оборвался.

– Черт. – Я аккуратно положил телефон на стол, чтобы не швырнуть его в стену.

Все, что говорит Джорджия, мне интересно. Просто меня задевает, что она так упорно отказывается со мной разговаривать, что, опять же, никогда прежде не вызывало сложностей и стало проблемой только с этой конкретной женщиной.

Писать книги гораздо проще, чем общаться с людьми. Может быть, кто-то и не дочитывал мои романы – так сказать, бросал трубку, не желая разговаривать со мной в литературном смысле, – но я об этом не знал и был волен думать, что мне все-таки удалось донести до читателя свою авторскую позицию. Даже если кто-то захлопывал мою книгу на середине и морщился от отвращения, это происходило не у меня на глазах.

Я провел руками по лицу и резко выдохнул, выпуская скопившееся раздражение. Впервые в жизни я встретил человека, еще больше помешанного на контроле, чем я сам.

– Дашь совет, Джеймсон? – спросил я вслух, листая распечатанные страницы рукописи и писем. – Да, у вас получалось поддерживать связь даже в зоне боевых действий, но тебе-то уж точно не приходилось пробивать стены Скарлетт по телефону.

Я дал себе время погрузиться в историю, осмыслить, что именно требует от меня Джорджия, но представить, что Скарлетт смирилась с потерей и стала жить дальше, отпустив прошлое… обречь ее на условную полужизнь в вымышленном пространстве художественного произведения… это слишком жестоко даже для меня.

Три месяца. У меня всего три месяца, чтобы не только убедить Джорджию, что история Скарлетт и Джеймсона должна завершиться счастливым воссоединением, но и написать эту чертову историю, сохранив стиль и голос другого автора. Я взглянул на календарь, понял, что остается уже меньше трех месяцев, и выругался. Громко и вслух.

Нужно срочно менять тактику, иначе существует реальная вероятность, что я впервые за всю писательскую карьеру не смогу уложиться в дедлайн.