Огромный белый ворон вдруг вонзил клюв в глаз Квинта, и тот издал душераздирающий вопль. Сирус упал на колени, крича от боли, уткнувшись лицом в руки. Гриза задохнулась от ужаса. Иосефир приказал своему ворону убить Квинта, чтобы лишить Сируса его магии!

— Мэтр Иосефир, остановитесь! — взмолилась Гриза. — Прошу вас, оставьте его в покое!

— Конечно, не оставлю. А что вы думали, барышня Оолонга? Что ваша маленькая эскапада останется без последствий? Мне искренне жаль, но у меня нет выбора: вы должны быть схвачены. Таковы приказы нашей высокочтимой импера...

БАБАХ!

Старик резко отлетел назад с закатившимися глазами, и рухнул в кресло, как тряпичная кукла.

В руках Гризы дымился пистолет. Она не дрогнула, доставая пистолет из сумки и направляя его на директора Академии. Она не раздумывала, не анализировала, не принимала во внимание всех деталей ситуации, как это делала обычно. Да ей этого и не требовалось. Она прицелилась. И выстрелила.

Смоляная пуля попала примарху Иосефиру прямо в голову, оставив между глаз внушительный кроваво-фиолетовый след.

Старый маг не погиб, судя по тому, что его фамильяр был еще жив. Однако магическая связь работала в обе стороны: его фамильяр-ворон разделил жестокую боль, которую испытывал его хозяин, и рискованно зашатался. Квинт, несмотря на то, что из его глазницы капала кровь, а шерсть превратилась в клочья, ухватился за эту возможность и яростно сомкнул клыки на крыле пернатого. Раздался тошнотворный звук ломающихся костей, и птица издала жуткий крик боли.

Толстый рыжий кот мотал ворона во все стороны, разбрасывая перья по комнате, а затем отпустил его. Ошеломленный, ощипанный и перепачканный кровью фамильяр Иосефира с жалобным писком попятился и укрылся под кроватью примарха. Квинт сделал шаг вперед, чтобы погнаться за ним, но потеря крови взяла свое, и он рухнул.

Со сжимающимся от боли сердцем Гриза уронила пистолет в свою сумку и бросилась подхватывать бессознательного кота на руки. Сирус, дрожа всем телом, поднялся на ноги и в недоумении уставился на окровавленное тело своего фамильяра.

— Уходим отсюда, — пробормотал он сдавленным голосом.

Глава 21

Изысканная мантия из плотной блестящей ткани, напоминающей змеиную кожу, лениво скользила по плиткам дворцовых полов вслед за Верховным эзотериком Веззиром. Одеяние было немного великовато: оно обвисало с плеч и широко расползалось по полу у ног, но маг совершенно не желал его переделывать. Изумрудно-зеленая мантия, украшенная драгоценными камнями и замысловатой вышивкой золотыми нитями, была символом. Символом его положения, но также и утоленного честолюбия, жажды победы, жажды возвышения, которая преследовала его с самого детства. Она доказывала, что ему удалось, вопреки всем ожиданиям, достичь ранга Верховного эзотерика. Он облачился в наряд предшественника, который его отверг, но которого, тем не менее, он сменил.

В глубокой задумчивости сей высокопоставленный сановник Империи отстраненно шествовал вдоль коридоров Императорского дворца, бессистемно сворачивая на разветвлениях. Оказавшись перед дверью апартаментов императрицы Сарензии, он чуть не удивился сам. Действительно ли он намеревался потревожить государыню, или же шаги сами привели его сюда чисто рефлекторно?

Веззир так долго лавировал среди интриг имперской политики, что порой принимал наилучшее решение не задумываясь, руководствуясь лишь опытом десятилетий. В конце концов, Сарензия порой была невосприимчива к неожиданностям и с трудом реагировала на них должным образом: возможно, было бы разумнее дать ей запас времени до публичного оглашения...

Доверясь своим инстинктам, могущественнейший волшебник Империи поднял тонкую руку и дважды резко стукнул по резной деревянной панели. Дверь открылась, и на пороге показалось старая иссохшая черносливина, некогда служившая лицом императорскому камергеру. Служитель приветствовал его презрительной усмешкой.

— О ком объявить? — спросил он с ледяной вежливостью.

Маг сжал кулаки. Дворецкий был почти так же стар, что и дворцовая мебель. Его волосы уже поседели, когда Веззир пятнадцатилетним учеником поступил на службу к Верховному эзотерику Меццоклу, и он уже был хранителем императорских апартаментов, когда Веззир занял место своего учителя.

Этих двоих разделяла прочная неприязнь. Камергер считал Верховного эзотерика узурпатором, который занялся подковерными интригами, чтобы получить то, что следовало отдать кому-то более достойному. Верховный эзотерик считал камергера пережитком другой эпохи, уступкой, на которую пришлось пойти Сарензии, чтобы не конфликтовать с жестким дворцовым этикетом.

— Вы прекрасно это знаете, консьерж, — сухо ответил Веззир.

— Простите, что поправляю вас, мессир, — нахмурился старик, — но мой точный титул — «старший камергер на исключительной службе Его Императорского Величества».