— Я так и сказал, — отрубил волшебник. — Только более сжато. А теперь перестаньте тратить мое время и объявите обо мне. Мне нужно обсудить государственные дела с Ее Высочеством, и у меня нет времени на ваши кривляния.

Прежде чем камергер успел собраться со своим невеликим мужеством и дать отпор, появился фамильяр Веззира — голубоватый филин-сипуха — и забил крыльями у самого его сморщенного лица. Дворецкий испустил вопль ужаса и отступил.

— Его... Его Превосходительство Верховный Эзотерик Веззир де Акколино! — срывающимся голосом объявил камергер.

Волшебник устремился в апартаменты, не взглянув на швейцара.

— И его фамильяр, филин Иросиас, — подло добавила старая черносливина.

Из дверного проема донесся строгий голос императрицы Сарензии:

— О нет! Оставьте свою птицу снаружи, Веззир! Мы не хотим, чтобы это мерзкое существо снова загадило пометом наши ковры!

Все при дворе знали, что Верховный Эзотерик не любит, когда его отделяют от Иросиаса более чем несколько метров, даже если их магическая связь выдерживает это расстояние. Камергер об этом отвращении знал и последние несколько десятилетий коварно убеждал императрицу, что во всей попорченной или испачканной дворцовой обстановке виновны острые когти и помет Иросиаса. Несмотря на уверения Веззира, что его питомец знает, как себя вести, у Сарензии появилось инстинктивное недоверие к большой синей сове.

Маг бросил взгляд на камергера, который невозмутимо встал рядом.

Сдержав разочарованный вздох, Веззир отослал Иросиаса, который приземлился на буфет у входа в апартаменты.

Верховный эзотерик чуть неуверенной походкой — на полу раскинулось так много ковров, что он казался бугристым, — прошел через прихожую и попал в огромную круглую гостиную с белыми стенами и черной деревянной мебелью. Какую свободную плоскость ни возьми — на ней стояли дорогие островные вазы голубой эмали с огромными букетами свежих многокрасочных цветов, источавших пьянящий аромат.

Императрица растянулась на черной бархатной кушетке. Она, как обычно, была в одиночестве: ей была противна сама идея фрейлин, и она не выносила, если вокруг нее суетились горничные или камердинеры, когда она находилась в комнате. Камергеру единственному из слуг разрешалось входить в ее апартаменты, когда она там находилась, и даже ему приходилось соблюдать невероятную осторожность, чтобы не потревожить ее.

Когда Веззир вошел в комнату, Сарензия никак не отреагировала. Она глядела в пространство и сосала пастилку из медузы.

— Ваше Высочество, — пробормотал волшебник, кланяясь.

Сарензия продолжала сосать сладость, уставившись в пустоту, невозмутимо предаваясь собственным мыслям. Веззир не обиделся: он усвоил, что ничто не может нарушить задумчивости императрицы, если она сама этого не пожелает. И ожидать было невозможно от Сарензии, чтобы она сосредоточилась на каком-то предмете или посетителе, пока она не насладилась своим излюбленным отстранением от реальности.

Как и всякий раз при встрече с ней, волшебника поразили исходящие от нее ощущения грациозности и бесхитростности. В свои почти шестьдесят лет правительница Микеи все еще отличалась тем орлиным профилем, что отчеканили на монетах с ее изображением еще сорок лет назад. У нее был прямой нос, высокие скулы и надменная осанка. На матовой коже ее лба и в уголках глаз залегли задумчивые морщинки, в ее иссиня-черные волосы закралось несколько серебряных нитей, но все это не могло умалить благородства ее черт. Только большие, мерцающие голубые глаза выдавали ее мягкую наивность. Политические враги Сарензии полагали их пустыми, но Веззир знал, что они просто прикованы к иной реальности.

Императрица была видной женщиной не только в политическом плане, но и физически: она возвышалась над Веззиром почти на целую голову. Стройная и атлетически сложенная, сдержанная и величавая, она совсем не походила на ту крикливую и пропитую груду плоти, какой был ее отцом, Иссиусом IV. Каждое утро она вставала на рассвете и час скакала на своей любимой лошади, прежде чем приступать к делам Империи. Она избегала светских мероприятий, словно чумы, и настолько презирала угодничество и лесть, что придворные в ее правление превратились в зоологически исчезающий вид. Импульсивная, мечтательная, простая и доступная, Сарензия блистала на всю Империю: народ обожал ее, какие бы решения ни принимало ее правительство. Даже самые непопулярные меры в итоге принимались, ведь императрица могла действовать только в интересах своего народа. Если микейцы облагались новым налогом или принимался закон, который на первый взгляд казался несправедливым, это, конечно же, происходило потому, что они не понимали его истинной цели — в отличие от Сарензии. Императрица могла действовать только во благо Империи.