Физически Арин был безупречен. Каждая мышца на его поджаром теле была выкована изнурительным трудом. Главнокомандующий Низала тренировался с самого детства, и его стальная воля гарантировала: ничто, кроме смерти, не замедлит ход его клинка и не собьёт прицел. Даже сейчас, когда из повязок хлестала кровь, он будет идти вперёд, пока один из нас не развалится на части.

Но знать Арина Низальского означало понимать, что его истинная сила — и истинная уязвимость — кроются далеко не в теле.

Я выпалила слова, которые крутились в голове со времён собрания Ады:

— Крепость пала раньше, чем прибыл вестник!

Это был ва-банк. Спичка, брошенная в глубокий колодец. Я схватила какую-то бутылку и выставила перед собой на манер меча, ожидая, когда он преодолеет последние разделяющие нас шаги.

Вместо этого случилось чудо.

Арин замер.

Я никогда не встречала людей с таким устройством ума. Стоило занести туда крупицу любопытства, и эта рана уже не заживала. Любое сомнение начинало гнить, растекаясь ядом и пожирая его изнутри.

Игнорируя боль в ребрах, я нащупала эту уязвимость и с силой надавила:

— Разве ты не спрашивал себя, как джасадская крепость, стоявшая веками, рухнула всего через несколько часов после Кровавого Саммита? Как четыре армии оказались на позициях в тот самый миг, когда упал барьер? — Вопросы сыпались один за другим, вырываясь на свободу. Эти сомнения я копила годами и теперь наконец делилась ими с единственным человеком, которого они будут терзать так же сильно, как и меня. — Если мои дедушка и бабушка планировали устроить резню на Саммите, зачем они взяли меня с собой? Почему известие о смерти Нифран — дочери, которую они бросили гнить в Бакирской Башне и чьего возлюбленного убили — ранило их так глубоко, что их магия взорвала весь Саммит?

Я сделала осторожный шаг к его застывшей фигуре, всё ещё держа бутылку между нами. Он внимательно следил за мной, не отводя острого взгляда.

Он слушал.

— Подумай, как гладко всё прошло, — подначила я. Говорить такое было чистым безумием, ведь я черпала доводы лишь из колодца собственных догадок. Я не смела упоминать Бинара или его признание, но в остальном не знала, что скажу дальше. Один неверный шаг, малейшая ошибка — и клетка его любопытства захлопнется. — Теория магического безумия признана несостоятельной уже больше века назад. Твоё собственное королевство отвергло её как беспочвенную страшилку. Твой отец терпелив, тут не поспоришь. Он потратил десятилетия, чтобы превратить Низал из королевства, созданного Авалин для контроля над магией, в государство, заточенное под её уничтожение.

Упоминание Равейна было опасным, и я приготовилась к худшему, когда Арин сделал один чёткий шаг вперёд. Дно бутылки упёрлось ему в грудину. Он обхватил стекло ладонью, но не пытался вырвать из моих рук.

Всё так же молча. Всё так же не сводя глаз.

Сердце бешено колотилось. Было бы не так жутко, обнажи он меч.

Моё время истекало.

— Я видела твою мать на Кровавом Саммите, — тихо произнесла я. — Исра знала, что погибнет. Она шла туда, прекрасно понимая, что задумал Равейн.

Бутылки из-под талвита — одну из которых я продолжала прижимать к груди Арина — делались с расчётом на буйных хавага и долгие переходы по торговым путям. Воины королевства Дании объединили свои таланты и создали стекло, способное пережить затяжные кампании в Эссаме и страшные битвы. Бутылку, которая, по сути, могла пережить само время.

Костяшки Арина на стекле побелели, и бутылка разлетелась вдребезги.

Я едва успела осознать случившееся —он раздавил талвит голой рукой — как он уже перешагнул через осколки, надвигаясь на меня. Моя спина встретилась со стеной, и я несвоевременно хмыкнула. В список талантов Арина явно входило уникальное умение зажимать меня у стен.

Я вскинула уцелевшее горлышко бутылки и приставила острые края к его подбородку, прежде чем он успел сделать следующий шаг.

Мой голос заледенел:

— Я знаю, что он твой отец. И знаю, о чём прошу.

Мне хотелось бы понимать меньше. Я на изнанку себе вывернула, пытаясь угодить призраку Ханым. Быть тем Наследником и джасадцем, которого она хотела видеть. Я шарахалась от простейших прикосновений, боролась с любой нежностью или дружбой, способной захлестнуть мне шею и утянуть в грязь. Я провела в Эссаме всего пять лет, но ни шрамы на спине, ни её влияние никогда не заживут до конца.

Арин не знал ни единого дня в своей жизни без Равейна. Верховный нарисовал созвездия в его мире, продиктовал границы его вселенной. Любой другой сын, наверное, удовольствовался бы жизнью в заданной реальности. Такой сын не позволил бы такой досадной вещи, как сомнение, разрушить уютный фундамент под ногами.

Но хотя Арин вырос в мире, созданном Равейном, в нём жило редкое качество — удивительная, почти упрямая сила, которая становилась кошмаром для всех, чьи кровавые руки строили наши небеса и землю.

Арин сомневался.

— Потребовалась всего одна ложь, чтобы ты потерял веру в меня, — прошептала я. — Скажи мне, Ваше Высочество: сколько лжи потребуется, чтобы ты потерял веру в отца?