Ещё минута, и он встанет, чтобы найти аптечку. Буквально ещё одну минуту.

Кожа на лодыжке, которую ниснас обвил лапой, была содрана до мяса и горела от едких выделений. Всё могло закончиться гораздо хуже. Должно было закончиться хуже. Когда он стоял на коленях у подножия холма, а от удара по голове в глазах двоилось, раздался этот голос:

«Обернись» .

Мало что в этом мире имело привилегию пугать Арина. В детстве он скорее устроил бы ловушку для воображаемого монстра под кроватью, чем покорно спрятал ноги под одеяло в пассивной сдаче. Но потерять контроль над собственным разумом, разувериться в собственной адекватности…

Он знал, на что способен его рассудок. Знал, какие тени тот скрывает.

Голос был реальным. Он должен был быть реальным — дар предвидения Арина никогда не доходил до пророческих откровений.

К этому часу Совет уже наверняка преодолел половину пути к Викалле, где беженцы из Изгиба Галима останутся жить, пока не решатся вопросы с новым расселением. Байум настоял на том, чтобы поехать к ним навстречу и толкнуть речь.

Арин не нашёл в себе сил выдавить даже каплю удивления. Бойня и освобождение древних чудовищ в самом сердце Низала? Для Байума это идеальный шанс выступить против защитных квот от призыва, не переходя при этом Арину дорогу напрямую. Эти разрушения настолько удачно вписывались в планы советника, что впору было задуматься, а не он ли сам всё срежиссировал. К счастью для Байума, единственные ключи от клеток хранились у Арина, и тот не прикасался к ним со времён Алкаллы.

Клетки разбили магией.

Сжав край стола до побеления костяшек, Арин поднялся на ноги; сквозь плотно сжатые губы вырвался глухой стон. Каждый шаг к комоду отзывался на коже всполохами огня. Он достал средства первой помощи и разложил на столе в порядке применения. Талвит для дезинфекции, полотенце для крови, тонкое лезвие, чтобы выковырять осколки из открытых ран, иголка с ниткой и бинты для того, что зашивать уже поздно или бессмысленно.

Арин рухнул в кресло. Он стянул жилет и сбросил остатки разорванной рубашки. Они мокрым комом упали к его ногам. В любое другое время это зрелище раздосадовало бы его сильнее, чем боль.

Прохладный воздух принёс облегчение изрезанному телу. Арин поочерёдно заливал талвит то на полотенце, то себе в глотку, начав с обработки самых мелких порезов. Время ползло неохотно, словно смакуя его мучения. К тому моменту, когда он подобрался к самой крупной ране, перед глазами заплясали чёрные мушки, а на языке осел металлический привкус ржавчины.

Он ошибся в расчётах на вершине холма на какую-то долю секунды. Уведя Аль-Анкаа подальше от деревни, Арин рухнул на землю слишком поздно. Тварь задела его грудь когтями, пропоров три параллельные полосы на торсе, прежде чем он вонзил нож ей в брюхо.

Занеся бутылочку с талвитом над первым из рваных шрамов, Арин помедлил. Потянувшись к комоду, он выдвинул средний ящик, достал ещё одно полотенце и зажал зубами. Он не был уверен, что от боли не откусит себе язык.

Арин вцепился в талвит, словно хватался за последний глоток воздуха, и опрокинул содержимое на грудь.

Ткань между зубами просела. Он не сумел сдержать удушливый хрип. Арин попытался потянуться за бинтами, но рука наотрез отказалась подчиняться.

Чёрные пятна по краям зрения разрослись. Пустой флакон выпал из онемевших пальцев на ковёр, и этот глухой стук стал последним, что он услышал, прежде чем тьма окончательно сомкнулась вокруг него.

— Вы оставили его здесь истекать кровью в одиночестве? Что ты за гвардеец после этого?

— Прошу прощения, сир. Я думал, он в лазарете, он приказал мне оставаться в Изгибе Галима и координировать рекрутов, я не осознавал, что его ранения настолько…

Арин зашевелился, с трудом преодолевая тягучий сон.

— Ты служишь моему сыну десять лет! Как можно было не знать, что во время экстренной ситуации он ни за что не пойдёт в лазарет? Этот его абсолютный бред о том, чтобы не отнимать ресурсы у других — как будто он не Главнокомандующий! Как будто потеря сотни тысяч жизней может стоить потери его собственной! И ради чего? Ради кучки фермеров и бродяг из Изгиба Галима?

Арин почувствовал сильное давление в груди. Кто-то к нему прикасался.

Рука Арина вылетела вперёд сама собой. Он открыл глаза и увидел застывшую от ужаса целительницу, склонившуюся над ним, — её запястье было зажато в его мёртвой хватке.

Позади неё Уэс и Равейн резко развернулись к креслу. На лице гвардейца отразилось дикое облегчение, он прижал дрожащую руку к жетону на груди:

— Сир. Вы очнулись.

Целительница несмело потянула руку на себя. Арин отпустил её и осмотрелся. Он по-прежнему сидел в кресле, где пытался перевязывать раны, а на столе под локтем в полном беспорядке валялись медикаменты. Сколько он пробыл в отключке?