Даже спустя сотни лет земля помнила, что сотворили с ней орбанские захватчики.

Орбан использовал жуткое — и, что важнее, запрещённое — проклятие, превратившее полк омальских солдат в ненасытных каннибалов. Воины набросились друг на друга, оставив после себя выпотрошенные и полусъеденные трупы, развешанные от Абейлы до Махаира. Шесть мучительных дней Орбан правил нижними деревнями Омала, пока их орда одичавших солдат пировала за счёт беззащитного населения.

Победа, которой радовались так же недолго, как и ужасались цене, которой она была куплена.

Они нарушили законы войны, чтобы выиграть битву, и вершители магии без промедления явились, чтобы покарать за это преступление. Солдаты Низала хлынули в деревни, чтобы изгнать Орбан, попутно уничтожая проклятых воинов. Омал превозносил Низал как своего спасителя, несмотря на то, что Низал позволил бы умереть каждому жителю нижних деревень, будь Орбан достаточно умён, чтобы напасть на них с мечами, а не с проклятием.

В детстве Мареку часто снились кошмары об этих проклятых омальских солдатах. Ведь поймали далеко не всех. Несколько человек сбежали от низальских клинков в Эссамский лес и пропали без вести. Никто не знал, нашли ли эти солдаты Мираях, или же Мираях нашёл их.

Чрезмерно довольный собой, Марек ухмыльнулся и опёрся о ножку кровати:

— И какое отношение знаки отличия имеют к Осаде Шести Рассветов?

— Это не твоя забота. Когда следующая ротация отправится на постой в города знати, я пристрою тебя в поместье Шинави. Найди мне этот знак, а я помогу тебе отыскать Сэфу.

— Считай, дело сделано, — пожал плечами Марек.

Обокрасть избалованное низальское благородное семейство? Марек-то ожидал чего-то действительно сложного.

— А ты не боишься идти против своего Главнокомандующего? Если тебя поймают, думаю, твоё предательство встретят крепкой и надёжной петлёй.

В глазах Джеру словно выросла стена. Глухая стена, о которую Марек уже разбивался в кровь каждый раз, когда пытался сказать хоть одно дурное слово о Наследнике Низала за те недели, что они провели в туннелях. Даже Сильвия, для которой не было ничего святого, кроме звонкой монеты в кармане и острого клинка, укрывалась за точно такой же преградой.

Эту стену Марек помнил ещё с детства, когда один за другим его братья и сёстры отдавали свои жизни на службу Цитадели.

— Беспокойся лучше о собственной шее, — отрезал Джеру. — Я устрою так, чтобы тебя перевели при первой же возможности, а ты будешь докладывать мне обо всём, что узнаешь. Скроешь хоть одну деталь — и наш уговор расторгнут. Понял?

То, что расторжение этого уговора будет означать для Марека окончание его земного пути, осталось невысказанным.

Он ответил Джеру дерзкой, беспечной улыбкой. Десять лет жизни в бегах заметно подняли планку того, что Марек считал настоящей проблемой. Он вырос как Калеб Лазур. Очень долгое время он называл высшее общество Низала своим домом. Возможно, он не умеет драться как Джеру или колдовать как Сильвия, но, прокляни его все могилы, никто не умеет заговаривать зубы аристократам так, как Марек.

— По рукам.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. АРИН

Из всего множества неприятных способов, какими Арин проводил вечера в последнее время, перспектива ужина наедине с отцом была худшей.

Сумерки окрасили сады Цитадели в приглушённые розовые и синие тона. Арин неторопливо шёл по рощам, сухая листва с хрустом ломалась под подошвами сапог. Он кружил по саду уже минут двадцать и дважды миновал фонтан Исры — истинную причину своего визита. Но каждый раз, стоило попытаться остановиться, ноги сами уносили его прочь от статуи матери.

Арин не оставался наедине с отцом с самой ночи Бала победителей. В ту ночь он ждал от Верховного такой расплаты, какой ещё никогда не видел.

Однако Равейн ни словом не обмолвился о досадном инциденте с Наследницей Джасада. Ни тогда, ни после. Он лишь обронил: «Ты Главнокомандующий. Мой Наследник. Ни один мой сын не поддаётся чувствам на публике. Независимо от того, как сильно ему хочется прирезать Султану».

Этот ужин станет настоящим испытанием. Что Арин знал о Чемпионке? При каких обстоятельствах её выбрали? Каковы их отношения? Ему придётся сидеть напротив Верховного и решать: обнажить ли всю глубину собственного бесчестия или лгать напропалую.

На четвёртом круге Арин наконец замер в тени изваяния Исры. Это была одна из семнадцати статуй, воздвигнутых в раскинувшихся рощах Цитадели, и каждая стояла как дозорный посреди бескрайней зелени.

Каменная мать смотрела на сады. Между её изогнутых пальцев лежали свежесорванные каменные цветы. Она стояла на коленях на постаменте, подол её платья ниспадал на землю. В чертах её лица застыла хрупкая грусть.