Стоило Латифу объявить, что все свободны, как комнату словно разнесло ураганом — люди рванули к дверям. Марек схватил Джеру за руку и потащил на выход, бормоча под нос какую-то шутку о том, что Наследников пора оставить наедине с их делами.

Латиф поднимался медленно, выковыривая застрявший в зубах боб. Шелуха вылетела и попала Намсе прямо в лоб.

— Давай, ступай, — сказал он ей, протягивая миску.

Она со свирепым видом потерла лоб:

— Мог бы и словами сказать.

— Я и сказал, — парировал он. — А на второй раз использую тирмис.

Она сердито вылетела из комнаты, оставив у стола только меня, Латифа и Арина.

Едва Намса скрылась из виду, благодушие Латифа как ветром сдуло:

— Эссия, ты что, нарочно пытаешься себя дискредитировать?

Я опешила:

— Что?

Латиф потер лоб.

— Вечно я забываю, что тебе всего двадцать один год. А тебе, — он махнул рукой в сторону Арина, — двадцать шесть. Судьба нашего будущего лежит на плечах детей. — Латиф вздохнул. — Сломленных и отважных детей.

Мы с Арином переглянулись, одинаково сбитые с толку.

— Вам нужно быть гораздо осторожнее, когда вы общаетесь друг с другом, — произнёс Латиф. — Не делайте так, чтобы стало невозможно игнорировать то, что и без того слепит глаза.

Я перекрестила руки на груди:

— Я общаюсь с наследником точно так же, как и все остальные. Если ты клонишь к тому, что люди сочтут меня слишком дружелюбной, или что мне стоит величать его Серебряным Змеем, или ходить гоголем, как Эфра…

— Дружелюбной? Клянусь предками, я бы левую ногу отдал за то, чтобы вы были просто дружелюбными. Я бы даже смирился с нежностью. Эссия, невозможно смотреть на вас двоих и не видеть, как безумно вы друг в друга влюблены.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ. ЭССИЯ

О нет.

Жар хлынул по телу, мгновенно испепелив мою колкость. Я остро, до глубины души ощутила близость Арина.

Латиф перевёл взгляд с меня на него и снова вздохнул:

— Дети.

Пока за старейшиной джасадцев закрывалась дверь, мы оба молчали. Я отчаянно пыталась договориться с собственной челюстью. Если она пошевелится и выдавит хоть какое-то слово — любое слово, — я отдам ей всё, что угодно. Перестану стискивать зубы перед сном. Перестану высасывать костный мозг из говяжьих костей. Буду чистить рот мисваком до и после каждого приёма пищи.

— Там, на утёсе, ты спросил, предпочту ли я умереть, лишь бы не обладать магией. Спросил, неужели доля джасадца настолько отвратительна, что я не смогу её вынести.

Арин смотрел прямо перед собой. Всё его тело было напряжено, словно натянутая струна, — это напряжение, должно быть, граничило с физической болью.

— Отвратительным и невыносимым было лицемерие, — произнёс Арин пугающе ровным голосом. — Ложь. — Его смех заставил меня содрогнуться. — Как часто я клеймил тебя лгуньей, хотя сам был всего лишь фамильным мечом, который отец выковал с помощью магии, чтобы бороться с самим способом своего создания.

Я заставила себя успокоиться и тщательно выбирать слова:

— Помнишь, что я сказала тебе в туннелях? В ту ночь, когда Ваун притащил меня в твои покои, а ты спросил, откуда я знаю древний язык Низала?

— Отчётливо. — Арин бросил на меня ироничный взгляд. — После Бала Победителей я провёл немало времени, прокручивая в голове все упущенные возможности раскрыть твою тайну.

Я закатила глаза:

— Тогда ты помнишь мои слова. То, во что я верю до сих пор. Мы строим свою реальность на фундаменте, который закладывает для нас мир. Ты не виноват в том, что тебя взрастили на ядовитой почве, Арин. Выбор у нас появляется тогда, когда мы осознаем, кем стали. Когда смотрим на окружающий мир и понимаем свою роль в нём. И только тогда, решая, пустить корни или вырваться на свободу, ты несёшь настоящую ответственность.

Арин запустил пальцы в волосы, его лицо казалось непроницаемым, точно камень:

— Весьма всепрощающий взгляд. Как думаешь, джасадцы, которых я иссушал, бросал в темницы и казнил, согласились бы с этим?

— Твоя смерть — это не искупление. Она не уравновесит чаши весов, — отрезала я.

— И если бы я сказал тебе то же самое, ты бы послушала?

Застигнутая врасплох, я на секунду замолчала, собираясь с мыслями:

— Это другое.

— Ты ведь себя тоже не простила.

— За что? За то, что повернулась к Джасаду спиной?

— Нет. — Он повернулся, и я оказалась под прицелом его острого, как нож, взгляда. — За то, что выжила.

Воздух вышибло из груди. Голая, неприкрытая честность Арина всегда била точно стрела в горло. Чистое и быстрое убийство, не оставляющее теней, чтобы спрятаться.

Я издала дрожащий смешок:

— Ну и парочка из нас вышла. Обезумевшая от магии Малика и лишившийся магии Наследник.

— Ты не безумна.

«Пока ещё» . Это слово повисло между нами — ещё одна стрела, которую ни один из нас не был готов выпустить.