Никакие кошмары никогда не пугали Арина так, как вид Эссии посреди камеры: окутанная золотым и серебряным светом сотен проступивших на теле вен, со сверкающими от ярости глазами. Эссия убивала и раньше. Не раз. Но она никогда не делала этого с таким абсолютным безразличием к ценности чужой жизни. Если бы он не вмешался, она вполне могла бы приказать третьему джасадцу сожрать своего приятеля и с упоением наблюдала бы за этим.

«Если магия подчинит мой разум, ты единственный, кто сможет меня остановить».

Медленно, слой за слоем, магия Эссии выжигала в ней человечность.

Арин долго смотрел на то, как она спит. Считал черные ресницы на ее щеках. Прокладывал мысленный маршрут между родинками, усыпавшими ее шею и подбородок. В туннелях он запоминал ее так, как изучают устройство особо опасного оружия — исключительно на случай, если его повернут против тебя. Тогда он не задерживал взгляд на пульсирующей жилке на ее шее. На легкой асимметрии изгиба ее бровей. На тех шести прядках, что были чуть короче остальных.

В это мгновение, без единой спички и не шевелясь, Арин предал огню каждую карту, которую когда-либо составлял. Он смотрел, как мир, который он строил и в который верил, обращается в пепел, а на его обломках рождается новый. Мир, который начинался со спящей рядом девушки и заканчивался тем, что она останется жива. Это был единственный мир, в котором он хотел существовать. Единственный мир, ради спасения которого он был готов умереть.

Арин спустил ноги с кровати. Прикосновение ковра к ступням заставило его вздрогнуть.

Как бы странно это ни звучало даже в тишине собственных мыслей, он забыл, каково это — чувствовать. Тепло постели, ворсистость ковра. Ноющую судорогу в мышцах живота. После той хижины в Лукубе все чувства притупились. Он проживал часы лишь по крайней необходимости, и если бы не эта необходимость, Арин не был уверен, что вообще остался бы в живых.

Арин позволил себе усмехнуться этой иронии. Он пришел в горы, чтобы отдать джасадцам скипетр и сделать ровно то же самое, чего Эссия пыталась достичь возведением крепости: использовать свою смерть, чтобы исправить хоть часть сотворенного им зла. Его казнь оправдала бы ее в глазах собственного народа. Это воодушевило бы джасадцев по всем королевствам. Их потерянная Малика сразила заклятого врага магии. Нанесла Низалу сокрушительный удар. Смерть все равно нашла бы его — в отравленной чаше или тюремной камере, — и Арин хотел, чтобы его гибель принесла пользу.

Поэтому со стороны его собственного разума было чертовски жестоко решить, что он снова может чувствовать ковры.

Постель прогнулась. Эссия перекатилась на его половину, устраиваясь в оставшемся тепле.

Арин вытянулся на ковре, глядя на пляшущие тени на потолке.

Эта война не заберет ее жизнь. И не лишит ее рассудка.

Груз скатился с его души, едва Арин принялся за планирование. Если его смерть не спасет ее, значит, ее спасет то, что осталось от его жизни. Она не станет возводить крепость. Равейн не уничтожит Низал в своей мнимой войне против магии, даже зная, что если Эссия поднимет цитадель, у Низала не останется ни единого шанса на победу. Равейн с радостью оставит джасадцев запертыми в их королевстве, пока Низал будет терять все больше своих детей в жерле его войн.

В конце концов Арин погрузился в беспокойный сон. Спустя какое-то время он очнулся и обнаружил, что Эссия свернулась калачиком рядом с ним на полу, уткнувшись головой в его рукав. И снова крепко спала.

Она спустилась вслед за ним на землю. Арин посмотрел на потолок, балансируя между раздражением и нежностью. Он готов был поспорить, что на всем белом свете не сыскать женщины упрямее. Можно было постучать костяшками пальцев по этой дурной башке и отдернуть руку с пятью переломами.

Он снова закрыл глаза. Нож вонзался все глубже, пока Арин истекал и истекал кровью, но еще никогда человек не обретал такого покоя под сенью собственной смерти.

В следующий раз Арин проснулся от удушья.

Резко поднявшись на одной руке, он судорожно ловил ртом воздух, одновременно оценивая обстановку. В углу комнаты горел фонарь. В его тусклом свете Арин увидел Эссию, согнувшуюся над тазом: тот невыносимый урабиец силой удерживал ее голову под водой.

Мужчина закричал, словно новорожденный, когда Арин вскочил на ноги и вогнал кинжал ему в плечо.

Арин оттолкнул парня в сторону, опустился на корточки рядом с Эссией и вытащил ее из воды. Ее глаза были полуприкрыты, под веками бешено метались серебряные и золотые полумесяцы. Вены на шее раздулись до самого основания челюсти, уходили за ухо и терялись в мокрых волосах. Он задрал ее рукав, едва успев напомнить себе, что нельзя касаться ее кожи голыми руками.

Вены. Они пульсировали по всей руке яркой, уродливой сеткой.

— Тебе нужно вернуть ее в воду, — прорычал стоящий сзади глупый мальчишка. — Она должна очнуться. Когда она видит сны, магия полностью подчиняет ее себе.

Она захлебывалась собственной силой. Ее было так много, что Арин — на другом конце комнаты, будучи погруженным в сон — едва не задохнулся в этом приливе.

— Вытащи нож из плеча и держи наготове. Если я задержусь дольше чем на секунду или если мои глаза почернеют, перережь мне горло.

— Перерезать тебе...