— Намса, — позвала я на удивление ровным голосом. — Я и так злоупотребляю твоей добротой, но я очень ценю твое терпение. Выполни мою последнюю просьбу: подожди меня на у лестницы. Мне нужна всего минута.

— Пожалуйста, быстрее, — вздохнула Намса. — Ровно минута, Эссия.

Она мельком, без особого интереса взглянула на портрет в моих руках и пошла прочь.

Глаза на рисунке были точно такими, какими я их помнила. Леденящий голубой цвет — цвет мороза на бегущей воде. Черные волосы на этом портрете были длинными и шелковистыми, а не короткими и посеченными, как в конце. Она выглядела величественно. Как королева. Женщина, которой она могла бы стать, если бы я все не разрушила.

Я смяла портрет, едва сдерживая желание разорвать его в клочья. Всего лишь мазки краски и акварель. И этого хватило, чтобы оживить мой худший ночной кошмар.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Наверняка у него есть разумное объяснение. О чем я вообще думаю? Конечно, есть. По этой части он мастер.

— Почему у тебя в плаще лежал портрет Ханым?

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ. АРИН

Все шло по плану, пока он не увидел ее.

На ее лице отчетливо читался страх, когда она стягивала с его головы повязку. Он мог по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда видел Сурайру испуганной, и осознание того, что этот страх вызвал он, стало первым, что пронзило его с тех пор, как двенадцать дней назад он провалился в пустоту.

Зря он принес этот портрет. Надо было сжечь его или бросить в Хирун по дороге сюда. Тогда бы этот рисунок не заставил ее лицо так исказиться от боли. Прежде чем он успел выставить мысленную защиту, воспоминание пробило оборону Арина: Эссия на коленях, запястья связаны с обратной стороны дерева, а Ханым заносит плеть над ее обнаженной спиной.

Ханым — мать Арина. Ханым — мучительница Эссии.

Опустившись на землю, Арин прислонился затылком к стене.

— Письма, которые ты мне оставила, пригодились. Возможно, даже сильнее, чем ты ожидала.

— Ты имеешь в виду признание Бинара Лазура? — Эссия шагнула к решетке, обхватив пальцами серебряный прут. — Какое отношение это имеет к портрету Ханым?

— Ты однажды спросила, были ли мои волосы черными в детстве.

Эссия потерла глаз основанием ладони.

— Да, ты сказал, что они оставались черными, пока тебя не прокляла мусрира.

— Нет, дело не в мусрире. — От пола тянуло холодом, но Арин едва его замечал. Пока он не смотрел на нее, он вообще мало что чувствовал. — Просто я бы не выжил, если бы он подождал, пока мне исполнится четыре.

Она молчала, явно ожидая подробностей. Не дождавшись, раздраженно вздохнула.

— Арин, иногда мне даже нравится твоя привычка говорить намеками, но сегодня не тот день.

Он вздрогнул, услышав свое имя. Она обладала пугающей властью — способностью делать Арина реальным. Вырывать из собственных мыслей, возвращать к земному существованию, к плоти, костям и всему тому ужасу, что крылся между ними.

Он видел, как она снова беззвучно шевельнула губами, готовая произнести его имя. Нельзя было позволить ему сорваться с ее уст.

— Сейчас я на нее не слишком похож, но лет до двух я был вылитая мать. Моя настоящая мать. — Взгляд Арина метнулся к смятому портрету.

Она не отреагировала — по крайней мере, сразу. Джасадская Малика прищурилась, словно ждала продолжения. Так и не дождавшись, Эссия отшатнулась от решетки. Видеть, как внутри нее взрывается правда, разлетаясь осколками и уничтожая ее саму, вновь грозило разрушить его хрупкое оцепенение.

Он был не в том состоянии, чтобы говорить с ней. Любое его слово принесло бы ей лишь новую боль.

— Ханым не могла быть твоей матерью. Она была джасадкой. Равейн не стал бы... он ненавидел... — В воздух взметнулась пыль, когда она опустилась на колени, подкосившись. Кусочки мозаики, которую собрал он, теперь складывались и у нее.

Она покачала головой, бормоча как в бреду:

— В третьем испытании Сорайа показала мне видение падения крепости. Сорайа спросила одного из Муфсидов, с чего вообще Ханым взяла, будто Равейн позволит ей занять престол Джасада. Зачем ей рисковать, обрушивая крепость ради армий Низала.

Она прижала ладони к животу, в глазах вскипели слезы.

— Все из-за тебя. Из-за ее сына. Она верила, что Равейн отдаст ей трон Джасада, потому что у них общий Наследник. Она намеренно дала Сорайе не то заклинание.

Эссия подняла голову, в упор глядя на Арина, и он заставил себя не отводить глаз. Она заслуживала большего, чем его глухое безразличие. Она могла забрать у Арина все, что пожелает, пока ему еще было что отдавать, и он бы ей не отказал.