— Видишь ли, большую часть я понял. Молодой, амбициозный наследник, мечтающий ознаменовать свое правление уничтожением ненавистной крепости Джасад и полным искоренением магии. Разумеется, не сразу — этого Ханым Верда и не поняла, когда предложила помощь. Она понятия не имела, насколько ты терпелив, как легко умеешь ждать, пока прорастут посаженные тобой семена. В данном случае — восемнадцать лет, с момента встречи с Ханым до той минуты, когда ты срежиссировал Кровавый Саммит.

При этих словах маска Равейна наконец дрогнула:

— Арин, ты ведь не думаешь всерьез, что я причастен к Исре…

— Послушай меня, мой лорд, — мягко перебил Арин. — Долгое время я не мог понять одного — как? Ты не мог использовать добытую магию, чтобы умыть Кровавый Саммит кровью. Вы все приехали туда просить еще магии у Палии и Нияра. Даже если бы у тебя были запасы, их бы не хватило на резню такого масштаба. К тому же ты бы никогда не устранил Палию и Нияра, если бы все еще нуждался в них. Но они были больше не нужны, верно? Ты создал собственный источник.

Равейн выгнул густую бровь:

— Прошу, продолжай. Давно я не слышал столь складных сказок. И что же это за источник?

Тот самый вопрос, над которым Арин едва не сломал себе голову. Как мог он, рожденный наполовину джасадцем, не иметь ни капли магии?

Ответ отыскался не в Лукубе, а в собственной библиотеке Цитадели. Арин проходил мимо него тысячи раз, открыто любуясь статуей над залом Совета.

— Я. — Арин наклонил голову, отвечая на высокомерное терпение отца зеркальной улыбкой. — Ты сделал со мной то же, что Авалин сотворили с Фаридом. Ты пустил каждую каплю добытой магии, которую Низал выменивал годами, чтобы превратить меня в проводник. Полагаю, Ханым помогла — обращение младенца в проводник требует ювелирной точности. Если, конечно, ты не хочешь убить ребенка на месте.

Если бы Арин понял это раньше, разгадка показалась бы очевидной. Единственным проводником в истории был Фарид: Авалин выкачали из него магию и привязали ее к двум его любимым мечам, которые позже украсили герб Низала. Ирония судьбы: невозможно стать проводником, если ты не рожден магом. Лишенное силы тело начинает судорожно искать то, что у него отобрали, и высасывает любую магию, до которой может дотянуться, пытаясь заполнить зияющую пустоту внутри.

А у каждого проводника должен быть якорь. Место, куда привязали магию Арина, куда стекало все, что он поглощал.

— Отсюда мой первый вопрос. Ты планировал ребенка или это вышло случайно?

Арин спросил об этом с легким, почти дежурным интересом, словно этот вопрос не терзал его каждую ночь с тех пор, как открылась правда. Проведя немало часов без сна, Арин так и не решил, что хуже: то, что отец намеренно зачал ребенка-полукровку с целью подвергнуть его смертельной процедуре, или то, что Равейн посмотрел на новорожденного сына и решил, что лучше убьет его, чем позволит жить полуджасадцем.

С лица Равейна слетело напускное недоумение. Его сменила леденящая душу пустота, и Арин понял: время на исходе.

Правда открывалась слой за слоем, точно искусная картина. Где важен не только общий замысел, но и каждый мазок кисти. Такие мазки, как тюрьмы Низала, забитые джасадцами, ожидающими суда. Тюрьмы, куда Арин регулярно наведывался, чтобы выкачивать магию из заключенных. Арин-то наивно считал отца милосердным за то, что тот годами оттягивал казнь пленных.

«Скажи, твой гениальный ум никогда не думал о том, что по-настоящему великие люди — это те, кто понимает: реальность, которую мы строим, уже была построена за нас?»

— Я так старался ради тебя, Арин. — Равейн перенес вес на скипетр, тяжело опершись на него. — Даже когда ты сомневался и спорил, я напоминал себе, что ты еще ребенок. Что ты только учишься. Когда ты стал Главнокомандующим и перечеркнул половину моих указов, я убеждал себя, что это задатки великого лидера. У тебя была стратегия, и пока я верил, что мы одинаково видим будущее нашего мира, мне было плевать, какими методами ты действуешь. На каждом шагу я доверял тебе. А ты на каждом шагу во мне сомневался.

Скипетр взметнулся так быстро, что Арин заметил лишь смазанную тень перед тем, как навершие врезалось ему в висок. Ударом его снесло со стола. Он удержался на ногах, оперевшись о стену и вовремя стиснув зубы, чтобы не застонать.

— Я воспитывал тебя не так.

В глазах еще не погасли искры, когда последовал второй удар — в затылок, заставивший Арина упасть на колени.

— Ты насмехаешься над даром, ради которого я перевернул весь мир. Думаешь, я коплю магию, которую ты забираешь у этих несчастных джасадцев, ради собственного удовольствия? Думаешь, яжажду владеть ею? — Конец скипетра вдавил Арина лицом в пол, не давая подняться. — В отличие от отребья, из которого ты ее качаешь, в моих жилах эта сила не течет. Она не может осквернить меня, и я способен удержать других от использования ее во зло. Я могу сделать Низал сильным. Сделать сильной нашусемью . Если бы не я, ты бы сдох в шестнадцать лет от рук того джасадского убийцы, которого сам же впустил в спальню.

Гневная, полная упрека тирада Равейна едва пробивалась сквозь звон в ушах. Волосы на виске слиплись от крови. Боль пульсировала в черепе, но переломов, кажется, не было.

С изрядной долей цинизма, которую наверняка оценила бы Эссия, Арин подумал, что сейчас на его голове вмятин и шишек побольше, чем на дорогах Махаира.