Я поднимаю бровь и качаю головой, показывая, что не понимаю. Он не играет в игры. Курт быстро хватает меня за руку и вытаскивает с порога из дома Райнера.

— Эй! — Я вырываюсь и пытаюсь высвободиться. — Хильда! — кричу я через плечо в дверной проём.

Неужели она не слышит? Может, она в подвале? Курт тащит меня к машине, и пока я упираюсь ногами, в туфли набивается мокрый снег, пока я волочу ноги по земле. Я могу сопротивляться ему сильнее, чем когда мы впервые проделывали этот танец. Месяцы еды и отдыха сделали меня сильнее, чем при нашей первой встрече. Я застаю его врасплох, когда выскальзываю. Свобода длится недолго — он хватает меня за талию и закидывает к знакомой чёрной машине. Я пинаю его по голени, прежде чем он швыряет меня на заднее сиденье автомобиля.

— ХИЛ… — Мой крик обрывается, когда он захлопывает дверь перед моим лицом.

Рядом со мной на заднем сиденье — ещё один нацист в сером. Он достаёт из кармана пальто маленький чёрный пистолет и наставляет на меня, чтобы обеспечить безопасность Курта, пока тот быстро уезжает от дома Райнера. Я медленно инстинктивно поднимаю руки, замирая. Но я не перестаю бороться мысленно, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации. Когда охранник не смотрит, я пробую дверную ручку рядом со мной, но она не поддаётся. Должно быть, они её сломали или исправили, чтобы удерживать меня на месте. Я думаю о том, чтобы ударить охранника локтем в лицо, забрать пистолет и использовать его на Курте. Сама мысль о том, что я могу использовать пистолет, пугает меня, но я больше не та Жюльенна, которой была в Париже. Мужчина рядом со мной читает мои мысли и свободной рукой берёт меня за руку, крепко прижимая к себе. Ублюдок. Я морщусь от его прикосновения. Возможно, если Курт отвезёт меня в кабинет Райнера, я смогу обратиться к нему. Я знаю, что заставляет его краснеть, и, возможно, смогу договориться. Хлопать ресницами, позволить ему делать что хочет, просто держать меня в безопасности ещё немного. Пока не прибудет та помощь, о которой говорила Люсетта.

Возможно, это всё недоразумение, и мы сможем посмеяться над этим позже. Однако Курт не заезжает в знакомые ворота лагеря, а сворачивает на другую дорогу, которой я раньше не видела. Последние иллюзии о том, что я смогу взывать к Райнеру, угасают. Я начинаю смеяться. Смеюсь ли я? Икота и всхлипы вырываются из горла болезненными клубками воздуха. Я понимаю, что рыдаю. Моя грудь вздымается. Я пытаюсь вытереть лицо грубой шерстью рукава свитера. Оба мужчины с каменными лицами смотрят сквозь ветровое стекло, закаляясь против знакомых рыданий своей перепуганной заключённой. Нет никаких недоразумений и никаких договорённостей.

Сегодня я умру.

Мы подъезжаем к открытому полю, и передо мной предстаёт зрелище. Нужно немного времени, чтобы понять, что происходит. Я чувствую, как в горле зарождается крик. Курт выходит из машины и сразу хватает меня за обе руки, вытаскивая с заднего сиденья. Другой охранник выскальзывает позади меня, прижимая пистолет к моему позвоночнику. Они ведут меня к месту, где я вижу, как Райнер, рыча и лая, кричит на дрожащих заключённых, которые выкапывают неглубокую могилу из мёрзлой, замёрзшей земли. Когда он поворачивается, его ледяные глаза способны убить меня на месте. Я бы хотела, чтобы они это сделали. Райнер стремительно подходит, кивая Курту. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Райнер с силой опускает тыльную сторону руки в перчатке на моё лицо. Я вскрикиваю, голова откидывается в сторону. Должно быть, я прикусила язык, потому что вкус железа разливается по языку. Курт отпускает мои руки, но Райнер хватает меня за волосы и тащит почти на весу, приближая моё лицо в сантиметрах от своего.

— Глупая маленькая сука. Ты правда думала, что я не узнаю?! — Он плюёт мне в лицо, его рот пенится от ярости. Глаза Райнера бешено блуждают по моему виноватому лицу. — Ты, блядь, предала меня после всего, что я для тебя сделал?!

Я скулю, когда его хватка тянет волосы на коже головы. Я тянусь, чтобы просунуть пальцы в его руку и ослабить хватку, но он не уступает. Его свободная рука наносит ещё одну пощёчину по моей опухшей щеке, и я снова вскрикиваю, беспомощно извиваясь, как пойманный кролик.

— Я рисковал своей грёбаной головой, рисковал всем ради тебя…

Я зажмуриваюсь. Я не могу вынести яростного огня в его глазах. Слёзы текут по щекам, я проглатываю слюну и кровь во рту.

— Я даю тебе тепло, еду, уютный дом, а ты платишь мне тем, что вламываешься в мой кабинет и воруешь информацию?

Я беззвучно плачу, и он снова бьёт меня.

— Говори, блядь!

«Ты использовал меня. Хотел только трахать. Играл с моими чувствами, а когда я наконец дала отпор — ударил и начал душить». Слова мечутся в моём сознании, ища выхода. Но паника, разливающаяся в груди, и боль, пульсирующая в черепе, не дают моему языку и рту вытолкнуть эти мысли наружу. Наконец я выкрикиваю единственное, что умею говорить, когда паникую:

— Простите меня!!