Я быстро киваю и улыбаюсь. Узлы в моём желудке ослабевают, и я думаю, что наконец смогу съесть немного рагу. Аромат наполнил комнату, и я чувствую голод впервые за три дня. Хильда оставляет меня, закрывая мою дверь. Я не могла представить, на какую записку Люсетта рискнула бы передать через Хильду после всех наших недель осторожности. Я могла только надеяться, что она на нашем коде. Если её допрашивали, она может решить, что пора завязывать. Если она видела, что дверь открыла Хильда, она может волноваться за меня. Когда я чувствую, что я в безопасности, я разворачиваю крошечный клочок бумаги и подношу поближе, щурясь на почерк Люсетты.

Finale? [«Финал?» (фр.)]

Глава семнадцатая

Глава семнадцатая

— Я не могу, Люсетта. Теперь это слишком опасно.

Я стою на крыльце, сильно трясясь под двумя пальто. Январь более суров, чем когда-либо. Моя кожа кричит, краснея от каждого порыва ледяных частиц, которые её царапают. Люсетта тоже дрожит. Я хочу отдать ей своё второе пальто, но новый водитель внимательно наблюдает за нами.

— Жюльенна, пожалуйста. Я не могу много говорить, но, кажется, они готовят что-то большое. Если ты сможешь достать ещё один журнал, или… или расписание… или что-нибудь, — шепчет она взволнованно.

Я почти передумала. Теперь меня мучает мысль, что её охранник понимает по-французски. Протягиваю ей список и передаю свёрток с мясом — я достала его из рагу и завернула в салфетку.

— Нас тоже могли бы спасти, — говорит она и быстро прячет свёрток в рукав.

— Как?

Люсетта опускает взгляд.

— Точнее мне не сказали.

Раздражение вспыхивает в моей груди. Теперь мы рискуем жизнями почти без всякой информации? После допроса Райнера, самолёта, пролетевшего над головой, и теперь отсутствия доказательств, подтверждающих её слова, я хочу всё отменить. Я хочу сказать ей, что всё кончено. Она возложила такую веру в мою близость с Райнером, а я хотела бы, чтобы это было взаимно. Мои глаза расширяются, но я сразу же возвращаю своё выражение в норму.

— Ты серьёзно? Ты не знаешь?

Люсетта быстро кивает.

— Они не могут передавать слишком много — иначе весь план раскроют. Но они просто вид… — охранник прочищает горло, и она замолкает.

Её охранник прочищает горло, мгновенно заставляя её замолчать.

Люсетта быстро разворачивается и идёт обратно к грузовику. Я забегаю в дом и закрываю дверь, отгораживаясь от холода. Топаю ногами, чтобы вернуть чувствительность пальцам. Кто эти люди? И как им удалось организоваться в такую крупную сеть? Я не могу представить, чтобы они пытались проникнуть в поезда. И что потом? Попытаться штурмовать вооружённую крепость лагеря? Это нехорошо. Идея о том, что бойцы придут и попытаются уничтожить охранников, в то время как невинные люди окажутся под угрозой, пугает. Я растираю руки, пытаясь согреться, и вспоминаю историю Хильды — риск, на который она пошла сама, и риск, которому подвергла своих учеников. И всё же она поступила правильно. Хотя её обстоятельства не были столь отчаянными, как мои. Но когда я вспоминаю детей, которых разлучили с матерями, когда мы все прибыли, моё сердце разрывается. Кажется неправильным отказывать Люсетте в шансе. Разве эти безликие борцы уже не помогали нам? У меня есть время до возвращения Люсетты, чтобы, возможно, снова пробраться в кабинет Райнера.

Я слышу, как Хильда идёт ко мне по коридору с кухни. Райнер уже ушёл на день. Закроет ли Хильда глаза на то, что я зайду в кабинет Райнера?

— Всё в порядке, дорогая? — Я слишком долго стояла и смотрела в одну точку, пока думала, и киваю.

— Да. На улице холодно. Если выйдете, одевайтесь теплее.

— Если так, я остаюсь в помещении. Если мы быстро закончим сегодня, можем посидеть вместе у камина и послушать музыку. Я снова взялась за вышивку. Могу показать тебе, если хочешь.

— Конечно, я бы очень хотела.

Она улыбается и достаёт перо для вытирания пыли из передника. Я делаю то же самое.

— Мне начать наверху?

— Давай, и потом встретимся в гостиной за чаем. Как тебе такой план?

— Прекрасно.

Я улыбаюсь, и это чувствуется искренне. Я только жалею, что не могла встретиться с Хильдой при других обстоятельствах. Женщина, которую я когда-то считала гордой нацистской матерью, приветствующей свастику с тем же воодушевлением, с которым я хлопаю себя по предплечью и сжимаю другую руку в кулак, поднятый против неё, — та же самая женщина, с которой я могу представить себе выпивку в Париже или Берлине после спектаклей, чтобы обсуждать искусство и литературу. Это ещё одна фантазия, которую мне придётся полностью стереть.