— Как я уже говорила, я всю жизнь была учительницей. Я преподавала французский, разумеется. Но также я учила чтению и письму. Я преподавала эти предметы годами, формировала многие юные умы. Я была так горда, когда они переходили в старшие школы.

Я смотрю, как глаза Хильды становятся влажными. А затем — яростными.

— Но потом пришёл Гитлер и… — она бросает взгляд на закрытую дверь и снова на меня, чтобы продолжить: — …он пришёл, и всё изменилось. Я больше не могла преподавать по своей программе. Истории и басни, которые так любили мои предыдущие классы, — всё изменилось. Изменилась лексика. Французский больше не был допустимым предметом, нужно было преподавать только немецкий и только о Германии.

— Это ужасно, — искренне отвечаю я.

— Стало хуже. Мне сказали, что я больше не могу учить еврейских учеников. И если у меня есть еврейские ученики, я должна доложить о них и удалить их из моих классов. Но преподавание — это моя жизнь, мой дар ученикам. Я верю, что каждый ребёнок имеет право учиться. Каждый ребёнок. Неважно, какая у него фамилия или происхождение.

Теперь я наклоняюсь ближе к Хильде, когда она понижает голос до шёпота.

— Я учила их. Тайно. Я ни на кого не донесла. Ни один из моих учеников не покинул мой класс. Я составила фальшивую программу, которую всегда утверждал какой-нибудь солдат из другого конца города, но продолжала преподавать свои уроки, чтобы у этих детей был настоящий шанс на образование.

Я смотрю на неё с открытым ртом, а она улыбается.

— Не смотри так удивлённо, дорогая.

— Я не могу поверить, что вы бросили вызов своей стране.

— Я бросила вызов правительству, дорогая. Можно любить свою страну и при этом полностью не соглашаться с правительством, которое ею управляет.

Я понимаю это. Я люблю Францию, но правительство Виши — не моё правительство. Хильда продолжает:

— Но на этом всё не остановилось.

— Пожалуйста, продолжайте.

Это самый настоящий разговор по душам, который у меня когда-либо был с этой женщиной.

— Что ж, — она устраивается поудобнее, чтобы лучше видеть меня, — меня уволили и арестовали на месте. Если бы не Райнер, меня бы здесь не было, чтобы рассказывать тебе эту историю. Он забрал меня домой, и я получила строгий выговор.

Её глаза сверкают той же порочностью, что и у Райнера. Я понимаю, откуда это у него.

— Но я не могла просто позволить этим детям страдать. Они же дети. Я решила, что буду давать им частные уроки — тем запрещённым ученикам. И не только я. Несколько моих коллег решили сделать то же самое. Мы навещали учеников на дому и давали им лучшее образование, какое могли. Некоторые матери были открыты к этой идее, другие не доверяли нам в своих домах. Я не могла их винить. И, к сожалению, меня арестовали во второй раз.

Она начинает смеяться и качать головой, не веря в собственное упрямство. Это не упрямство, она вызывает восхищение.

— Второй арест за неповиновение Рейху, — передразнивает она официальный тон с насмешкой, — основание для депортации. Однако Райнер перехватил меня и решил, что лучшее место для меня — у него под носом. Он подделал мою смерть по прибытии, чтобы меня оставили в покое. Я должна была пообещать ему хорошо себя вести.

Она усмехается этому.

— Я смогла уехать только чтобы повидать сестру по фальшивым документам, но должна была быстро вернуться. Должно быть, он был кошмаром, пока меня не было. Уверена, он волновался всё это время.

Ты даже не представляешь насколько.

— Почему он позволяет вам ездить в город?

— Он не «позволяет» мне, как ты выразилась. Я выторговала это условие. Я не могу вечно сидеть взаперти в этом доме, когда в городе есть женщины моего возраста, которые держатся особняком и любят карты и чай. Если я буду держать голову опущенной, никто не обратит внимания на маленькую старушку.

— Почему Райнер? Из всех людей?

Я знаю ответ, но Райнер никогда бы в нём не признался.

— Он мой сын, дорогая. Разве он тебе не сказал?

Я качаю головой.

— Типично. Он такой гордый, как и его отец. И я уверена, он никогда не признается, что, спасая меня дважды, он нарушил правила своего драгоценного правительства.

— Вам, должно быть, было страшно.

Я внезапно сжимаюсь. Сын Хильды — высокопоставленный солдат, а она всё равно нарушала правила. Я не могла заставить себя взглянуть на журналы Райнера без холодного пота.

Хильда похлопывает меня по руке, наклоняясь ближе.

— Мне было страшно, дорогая. Пусть моя храбрость не убеждает тебя, что я не боялась. Но когда ты делаешь то, что считаешь правильным, страх перестаёт быть вариантом.

Когда рука Хильды отпускает мою, между моими пальцами оказывается крошечный клочок бумаги.

Люсетта.

Я сжимаю пальцы, чтобы спрятать его.

— Простите. Это Люсетта… она…

Хильда знает. И после того, как она рассказала мне свою смелую историю, я задаюсь вопросом, одобряет ли она это.

Хильда подносит палец к губам, прося тишины.

— Это не моё дело, Жюльенна. Тебе не нужно ничего объяснять. Просто помни, что я тебе сказала, хорошо?