— Ты внезапно стала очень холодна ко мне. Могу я спросить, почему?

Раздражение сменяет его обычный очаровательный тон. Это тревожит, но я сохраняю спокойствие, пытаясь придумать ответ, который не поставит под угрозу мою безопасность. «Потому что ты монстр. Ублюдочный нацист, который заслуживает расплаты за свои преступления, а не живёт как король в безопасности своего ворованного дома». Райнер выскальзывает из кителя и ослабляет галстук. Раздражённый отсутствием моего быстрого ответа, он заполняет тишину, прочистив горло, чтобы говорить.

— С этим ничего нельзя поделать, Жюльенна. Тебе просто придётся с этим мириться, пока ты живёшь здесь. Я не собираюсь извиняться за то, кто я есть и что я делаю.

Когда он говорит, его брови сходятся, и в глазах разгорается такой огонь, что, кажется, он готов растопить тот лёд, который я вижу в своих снах.

— Я слишком много работал годами, чтобы подняться по служебной лестнице, и я не скажу, что сожалею об этом. Уверен, тебе это понятно.

К горлу подкатывает кислота, а ярость выворачивает желудок вместе с ужином. Кто я есть и что я делаю. И он смеет сравнивать свою карьеру с моей. Я создаю искусство, а он и его люди подвергают его цензуре и называют прогрессом. В этот момент я понимаю, что у меня есть два варианта. Я могу сказать ему, что он заставляет меня чувствовать, как я глупо перепутала свою зависимость от него, ослепившую мой рассудок, и стать сокамерницей Люсетты. И хотя было бы приятно и честно сказать ему эти вещи, это больше не даст мне возможности помогать другим вместе с Люсеттой. Нет. Я должна сыграть правильно. Мне нужно быть доступной для любой информации, которая может помочь ей, подчиняться Райнеру, будучи его милым домашним питомцем, и остро осознавать, как отчаяние и зависимость сделали меня слабой, чтобы я больше не пала. Райнер выжидающе приподнимает бровь, раздражённый.

— Тебе есть что сказать?

Мои глаза наполняются слезами, когда я делаю свой выбор, входя в роль так же, как входила в своё трико и пуанты перед поднятием занавеса.

— Простите, герр Вольф… — Я шмыгаю носом, промокая уголки глаз. Я снова поднимаю на него взгляд. — Я скучаю по дому. Я скучаю по своей семье. Вы должны понимать, как это трудно и для меня. Поезд… он… он…

Теперь я плачу в салфетку, стирая границы между своим спектаклем и правдой. Райнер отбрасывает все свои приёмы и сразу же подходит ко мне, обнимая за плечи. Меня тошнит от того, насколько утешительным кажется это прикосновение, но я всё равно прижимаюсь к нему.

— Mein Spatz… [«Мой воробушек» (нем.)] — воркует он в мои волосы.

Я ожесточаюсь против его нежного шёпота и тёплых прикосновений.

— Я не подумал. Ты права. Ты прибыла сюда не при самых лучших обстоятельствах, и я уверен, что звук поезда напугал тебя.

Райнер берёт мою руку, нежно целуя её тыльную сторону. Его глаза с любопытством смотрят на неё, затем он хватает мою вторую руку, чтобы рассмотреть костяшки, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Что, чёрт возьми, случилось?

— Я поскользнулась.

Это была лучшая ложь, которую я могла придумать. Как можно приземлиться на костяшки пальцев?

— На чём?

— Я больше не могла этого выносить и вышла на улицу. Просто перед домом, и поскользнулась на крыльце. Мне нужен был свежий воздух.

Я смущённо отворачиваюсь, теперь играя на его слабости. Его глаза становятся нежными от беспокойства, и он снова целует мои костяшки. Каждая получает крошечный поцелуй привязанности. Я смотрю на его губы.

— В следующий раз будь осторожнее. Возможно, держись заднего двора. Переднее крыльцо может быть скользким.

Он больше не задаёт вопросов, и я благодарна. Я проглатываю комок в горле. Мой взгляд падает на свёрток на столе, и он прослеживает за ним.

— Я почти забыл. Это тебе. Только что прибыло сегодня.

— Мне? — Я вытираю лицо и кладу салфетку на колени.

Райнер пододвигает ко мне свёрток. Я не хочу ничего от него принимать на данный момент. Но если мне нужно играть роль, я должна принять.

— По какому поводу?

— Нельзя мне сделать тебе приятное? — Он усмехается. — Только не слишком радуйся. Они слегка подержанные, но, думаю, они тебе очень понравятся.

Я освобождаю бечёвку и начинаю разворачивать. Появляется воспоминание о моём папе, который всегда восклицал: «Это коробка!» — когда мы открывали подарки. Слёзы снова наворачиваются, и я прикрываю рыдание смешком. Но когда я откидываю крышку, рыдание побеждает. Внутри, в нежном гнезде из папиросной бумаги, лежат пуанты. Мои пуанты. Та самая пара для репетиций, которую у меня конфисковали при аресте в Дранси. Я достаю одну пуанту для дальнейшего осмотра. Я вижу свою строчку, свою форму и всю ту любовную изношенность, которую они приобрели за годы. Они действительно мои. Он действительно нашёл их.

— Но… но как?