— Я спросила тебя, почему в детстве тебя мучили кошмары, — пояснила она. Сейчас её голос звучал чуть бодрее, а в глазах мелькнул сонный интерес. — Кажется, ты мне так и не рассказал. Ну или рассказал, а я всё проспала.

Черт.

Я знал, что эта тема рано или поздно всплывет снова. И я обязан был ей рассказать. Я планировал связать с ней всю свою жизнь — и намерен был довести это до конца, — а значит, не мог скрывать от нее настолько огромный кусок собственной души.

— Кошмары снились мне из-за того, что происходило в моей жизни, когда я был ребенком, — произнес я. — Но теперь с этим покончено.

Взгляд Эв переместился на одну из татуировок у меня на груди — череп, перекрытый скрещенными лезвиями. Темные чернила едва скрывали проступающий под ними шрам.

— Это как-то связано вот с этим? — спросила она, аккуратно ведя пальцем по неровному следу на коже. — Или с остальными шрамами?

— Да.

Она прикусила нижнюю губу и резко отдернула руку, внезапно замявшись.

— Прости. Ты не обязан говорить об этом, если не хочешь. Мне не следовало…

Я перебил её на полуслове, перехватив её ладонь и возвращая её обратно — прямо на один из самых крупных шрамов.

— Всё нормально. Я сам хочу рассказать тебе, Эв.

— Ты уверен?

— Да. — Я коротко кивнул и сел повыше, опираясь спиной на бархатное изголовье кровати. — Я хочу рассказать тебе вообще всё.

29

Эверли

ЛАДОНИ Ретта тяжело покоились на одеяле между нами, а его пальцы едва заметно вздрагивали, словно он никак не мог решить: взять ли меня за руку снова или лучше не трогать. Его лицо, обычно словно высеченное из камня, дышащее уверенностью и силой, теперь в блеклом лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, выглядело иначе. Мягче… и как будто затравленно. Мне было больно видеть, как каждые несколько секунд у него напрягалась челюсть, словно он внутренне готовился к сильному удару.

— Ретт… — я протянула руку и мягко коснулась его предплечья. Его мускулы были каменными, всё тело натянулось, точно струна, которую перетянули до предела. — Я здесь, хорошо? Не торопись, пожалуйста.

— Ладно. — Он резко выдохнул, и этот звук прозвучал почти как смешок, вот только веселья в нем не было ни капли. — Это очень долгая история. Тяжело понять, с чего вообще начать.

Я промолчала, выжидая. Тревога когтями впилась мне в грудь. Что бы он ни собирался сейчас сказать, было очевидно, что он запрещает себе думать об этом в обычной жизни. И всё же сейчас он готовился вывалить это наружу. Ради меня.

Наконец он поднял на меня свои потемневшие, полные скорби глаза.

— Когда мне было три года, родители наняли няню, чтобы она со мной сидела. Джессику. Она была вот точь-в-точь такой, какой обычно и представляют идеальную няню. Веселая, дружелюбная, обожала возиться с детьми. Она отлично обо мне заботилась. В детстве она была, по сути, моим самым лучшим другом.

Он замолчал, и я нахмурилась:

— С ней что-то случилось?

— Нет. Со мной. Когда мне исполнилось семь, всё изменилось. Она была… — Он резко оборвал фразу, качая головой. — Она была больной на всю голову. Но никто этого не замечал. Все вокруг считали её святым человеком, да и я сам долгое время думал так же. Я любил её.

Когда он снова умолк, я не стала нарушать тишину. Просто сидела рядом, терпеливо ожидая продолжения.

— Наверное, именно поэтому мне было так тяжело принять то, что происходило дальше, — продолжил он. — Потому что я её любил. Видел в ней старшую сестру или кого-то в этом роде.

Он мимолетно взглянул на меня, словно ища поддержки, и я кивнула, давая понять, что внимательно слушаю.

— Моей младшей сестре было четыре, когда всё это началось. В детстве она постоянно болела, так что родители вечно были заняты, мотались по врачам и пребывали в жестком стрессе. Им было просто не до того, чтобы заметить неладное. К тому же Джессике к тому моменту они доверяли безоговорочно, ведь со мной она всегда справлялась идеально. И она воспользовалась этим, чтобы начать… — Его голос снова затих, он тяжело сглотнул. — Думаю, сейчас это называют процессом установления контакта.

У меня внутри всё перевернулось.

— Она подвергла тебя насилию? — спросила я едва различимым шепотом.

Он кивнул:

— Всё начиналось довольно безобидно. Мимолетные прикосновения тут и там. Щекотка во время игр, которая длилась чуть дольше положенного и уходила в какие-то странные места. Но я ведь был ребенком, понимаешь? Тогда мне это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. К тому же я верил ей, она была для меня авторитетом. Я думал, раз она взрослая, значит, точно знает, что делает, и не может ошибаться.

— Потому что ты просто не знал, как должно быть на самом деле, — тихо произнесла я. — Как ты и сказал, она обрабатывала тебя. Заставляла поверить, что всё это абсолютно нормально.