В разгар ночи немногие отваживаются заходить в эту зону, потому что она зарезервирована для мерзких закрытых кружков вроде того, что у Роуэна Шеффилда, где он заставляет девушек стоять на коленях и обслуживать столько членов, сколько возможно за десять минут, пока десятки парней делают ставки. Обычно это всего две или три девушки и больше двадцати парней. Я однажды была свидетельницей такого зрелища, и меня потом стошнило. Мне довелось увидеть, как эти парни кончали, и кончали они быстро, обрекая тех девушек принимать до пяти членов одновременно. Наблюдать за тем, как они давились, пока куча мужиков наматывала их волосы на кулаки и дрочила им на лица, было чистым блаженством для этих ублюдков.

Не такой ли план подготовил для меня IronScissors?

Я замираю перед шестой кабинкой, и к черту все. Мне следовало выпить еще один бокал. Я вся дрожу, и одна-единственная мысль доминирует в голове — убираться отсюда, просто бежать, просто уходить, даже не оглядываясь.

Но воспоминание о губах матери, растянутых вокруг кляпа, о размазанном макияже вокруг ее усталых, полных ужаса глаз, заставляет мое сердце болезненно сжиматься. Это чистая пытка. Я не могу заставить себя открыть дверь, но и уйти не могу.

И вот я стою здесь, глядя на нее. Черная краска облупилась, и, возможно, изнутри дверь тоже исцарапана. Прямо как в кабинке Роуэна в ту ночь — исцарапана когтями девушек, отчаянно пытавшихся выбраться из кошмарной ситуации. Те подонки вытрахали из них всю выпивку и наркотики, и к тому моменту, когда они закончили, девушки вернулись в ужасающую реальность.

Реальность, с которой мне предстоит столкнуться сейчас.

Пара хихикающих девчонок, спотыкающихся друг о друга и явно заблудившихся в поисках туалета, напоминают мне о том, как мало у меня на самом деле времени. Прист наверняка уже висит у меня на хвосте, и если это не сработает, IronScissors не сдержит свою часть сделки, и моя мама будет...

Я хватаюсь за дверную ручку, поворачиваю, толкаю и вхожу внутрь.

Густой воздух бьет в ноздри. Ощущение, будто входишь в очень натопленную комнату, вот только в ней не жарко. Это все то, что происходило здесь в прошлом. Эта кабинка — практически обитая бархатом камера, где бесчисленные девушки встретили свой конец, и я собираюсь стать следующей.

Я различаю его силуэт на фоне задней стены — человека в черном кожаном плаще. В этой одежде он кажется ниже, чем, вероятно, есть на самом деле, а на лицо нахлобучен капюшон, хотя в тусклом свете я бы все равно его не разглядела. Я уверена, что он принял все меры предосторожности, чтобы его личность нельзя было раскрыть.

— Закрой дверь, — командует он глубоким голосом, который трещит, как электричество.

Он использует голосовой модулятор.

— Не заставляй меня повторять.

Я делаю так, как сказано, потому что по его тону чувствуется: он только и ждет повода меня заставить.

Дверь захлопывается.

Я наедине с ним. Наедине с человеком, который убил охранников Бобби. Который оставил их детей сиротами, а жен — вдовами. Наедине с ним в тесном пространстве, где между нами нет ничего, кроме матраса, лежащего у его ног.

— Садись, — приказывает он.

Холодный пот выступает на ладонях. Я смотрю вниз, на это убожество. Красный свет падает на матрас, высвечивая пятна, похожие на засохшую сперму.

Мои губы кривятся, будто я съела что-то кислое, и этот ублюдок замечает это, потому что издает смешок.

— Они были изрядно потрепаны, когда выползали отсюда, — говорит он. — На четвереньках. Было довольно грязно. — Я слышу удовольствие в его голосе даже через модулятор. — Но не трать жалость на тех девчонок. Она тебе самой скоро очень понадобится.

Даже не видя его лица, я кожей чувствую его ухмылку и злорадство. Странное чувство поднимается из желудка — какая-то узнаваемость, от которой меня подташнивает. Постепенно до меня начинает доходить, кто он такой, и от этого становится только хуже.

— Если мне придется еще раз просить тебя сесть, я прикажу своим ребятам отрезать ей мизинец.

Я заметно вздрагиваю и начинаю двигаться; ноги кажутся свинцовыми.

— Должен признаться, я обижен, Кошечка, — говорит он, пока я обхожу мат, чтобы встать к нему лицом; этот бесплотный голос заставляет кожу покрываться мурашками. — То, что ты отдала свою невинность священнику, в то время как я тосковал по тебе годами...

— Я... — я сглатываю ком в горле, остановившись в нескольких футах от него. — Я тебя знаю?

Он смеется, и из-за модулятора это звучит особенно жутко.

— Разве сталкеры не всегда оказываются кем-то из ближайшего окружения своих жертв?

— Часто. Но не всегда.

— И то верно. — Он делает резкий шаг вперед, и я отступаю. Мои пятки упираются в матрас, и я плюхаюсь на него, приземляясь на задницу.

Он садится на корточки передо мной, приближая свое темное лицо, уверенный, что, как бы близко он ни подошел, его маскировка отточена до совершенства и я не смогу разглядеть черты.