Но Прист лишь наносит новый удар, срезая с него одежду и оставляя все более глубокие раны, с каждым взмахом сдирая с него маскировку. Я вижу это в тот миг, когда капюшон спадает, пока он пытается защититься от атак Приста, которые в клочья разрывают маску на его лице.

Бобби.

Тот самый, кого все считали вне подозрений, ведь именно он первым призвал Клирика на помощь. Или, по крайней мере, просил о вмешательстве Ордена. Он не мог навлечь это на себя, но, с другой стороны, он ведь и не был «первым» сталкером. Тот был моим творением. Бобби решил провернуть это уже после убийств, которые числятся в списке грехов Приста, но я создала видимость, будто настоящий преследователь появился в моей жизни гораздо раньше.

Бобби падает на колени, одежда висит на нем лохмотьями, кожа покраснела и покрыта порезами. В этот момент я слышу щелчок. Я резко поворачиваю голову к Присту и вижу, что в свободной руке он держит пистолет, направленный на Бобби.

— Если останешься на коленях — моли ее о прощении. Если нет — вставай, или я вышибу тебе мозги, — угрожает он голосом настолько спокойным, что это звучит безумно.

Сжав челюсти, Бобби смотрит на меня со всей ненавистью, которую еще способен собрать, используя ее как топливо, чтобы подняться на ноги.

Прист атакует еще яростнее. Удары дождем сыплются на него, кожаные ремни свистят в воздухе, хлопая по телу, пока кожа не лопается. Бобби вскрикивает.

— Пожалуйста, ради всего святого, остановись!

— Это не то, что я хочу услышать. — Спокойно. Холодно. Будто в происходящем нет ничего необычного, даже когда удар приходится Бобби по горлу, рассекая кожу так широко, что наружу выплескивается пугающее количество крови. Руки Бобби взлетают вверх, пытаясь остановить поток; его глаза расширены, в них плещется отчаяние — он явно уверен, что сейчас умрет. Он снова валится на колени, и на этот раз я уверена: даже страх перед пулей не заставит его подняться.

— Не волнуйся, — произносит Прист почти ласковым голосом. — Это тебя не убьет. Но следующий удар убьет, если ты не покаешься перед ней. Сейчас же.

Его удары настолько точны, и Бобби, кажется, наконец это понимает.

Он ползет ко мне на одной руке, другой зажимая рану на горле.

— Хейли, — хрипит он; модулятор слетел, потерянный в ходе жестокой порки. — Прости меня, Хейли. Клянусь богом, мне так жаль. Так жаль. — Он опускает голову, пытаясь подтянуться ближе.

— Достаточно, — предостерегает Прист, и это первый раз, когда в его тоне проскальзывает эмоция. Тревога. Напряжение.

Бобби замирает, но он уже достаточно близко, чтобы, когда он поднимает взгляд, мы оказались глаза в глаза. И когда он говорит, он почти кажется искренним.

— Прости за то, что я сделал с тобой в своем кабинете. Но поверь мне, я был сам не свой. Твое присутствие, оно просто... — Он всматривается в мое лицо, словно пытаясь что-то понять. — Оно творит с мужчинами странные вещи. Посмотри, что оно сделало с этим бедолагой. — Он едва заметно кивает в сторону Приста. — О его неподкупности ходят легенды. Посмотри на него сейчас. — Затем тяжелее, смертельно серьезно: — И попомни мои слова, Хейли. Ты еще не видела его самой уродливой стороны. Будет. Только. Хуже.

Я знала Бобби Сент-Патрика достаточно долго, чтобы читать его лицо лучше, чем кто-либо другой. Даже мать не знала его так, как я, — вероятно, потому что мне нужно было защищаться от него, и я рано научилась распознавать знаки.

Вот почему я знаю: он сказал бы больше, если бы мог. Он знает о Присте что-то, чего не знаю я, и он унесет это с собой в могилу, если Прист прикончит его сегодня. Поэтому, когда тот снова заносит плеть, я хватаю его за ногу.

— Пожалуйста, — шепчу я, поднимая глаза к его прекрасному, беспощадному лицу и встречаясь с ним взглядом. Дыхание перехватывает. Его зрачки поглощают свет, как черные дыры, жаждущие заполнить бездонную пустоту. — Я сделаю все, что захочешь. Только оставь его в живых.

Я не спасала Бобби по доброте душевной. В тот момент мне было плевать на его судьбу, особенно после того, как он приставил двух громил к пальцам моей матери. Моей матери — женщины, на которой он когда-то был женат.

Но я не хотела, чтобы его кровь была на моих руках. Не после того, как Прист убил ради меня дюжину охранников, и не теперь, когда я начинаю понимать, что на самом деле означает это скопление Клириков в саду, за живой изгородью, подобно армии наемников в рясах — еще больше смерти, еще больше жестокости.

Я наблюдаю из самого высокого окна в роскошном поместье Бобби; мраморный подоконник холодит мои ладони. Внизу фигуры в черном движутся с пугающей точностью, меняя построение и стягивая кольцо охраны вокруг того, что теперь стало моим особняком и тюрьмой Бобби.