Мой взгляд скользит от пары начищенных черных туфель вверх по сильным ногам в отглаженных черных брюках, мимо четких линий приталенного пиджака, натянутого на широких плечах. Я не могу разглядеть его лица — клубные огни создают за его спиной ореол, пряча черты в тени.

Все, что я знаю — от него исходит аура неоспоримой власти. Такой, которая заставляет выпрямить спину еще до того, как ты осознаешь, что сделала это.

— Отвали, отец, — рычит квотербек.

Отец?

Квотербек прет вперед, как бык, но мужчина даже не напрягается. Он просто уводит плечо в сторону, позволяя гравитации сделать все остальное. Этот ублюдок хватает меня за футболку, когда падает, увлекая за собой. Но прежде чем я ударяюсь об пол, сильная рука подхватывает меня за талию, и Как-Там-Его оказывается на земле грудой конечностей в полном одиночестве.

— Какого хера, — кряхтит он, пытаясь подняться на ноги и терпя неудачу, словно пытается встать на льду.

Я разражаюсь смехом, за что получаю злой взгляд — его глаза блестят в клубном свете. Его лицо будто говорит: я тебе это припомню, сучка, но, полагаю, я слишком пьяна, чтобы меня это волновало. Голова все еще идет кругом, но, о чудо, тошнота прошла. Может, дело было в его запахе. В начале ночи от него пахло одеколоном, но потом выступил пот, и вонь лука и влажной одежды взяла верх.

Совсем не то что человек, чья рука сейчас обхватывает меня, прижимая к телу, которое на ощупь кажется скорее стеной из резного камня, чем плотью. Его запах пробуждает что-то внутри. Чувство. Может быть, воспоминание. Осенние листья и пряный аромат тыквы — такие ночи, когда сворачиваешься калачиком с книгой об опасных мужчинах и тайнах, которые они хранят.

Я поднимаю взгляд, наконец-то фокусируясь на его лице, и…

Да вы, должно быть, шутите.

Какого хрена этот Мудозвон назвал этого парня «отцом»?

Нет такой вселенной, в которой подобный мужчина пошел бы по этому пути по собственной воле. Его скулы и челюсть будто высечены из гладкого гранита, а глаза напоминают рысьи. Хитрые, опасные. Тот самый взгляд, который способен пробурить путь к самым грязным секретам девушки, не оставляя ей шанса спрятаться. Затем мои глаза опускаются к его шее, и это поражает меня, словно пощечина — римский воротничок5.

Он священник.

Ну, твою же мать. Бобби умудрился втянуть в это Железного Клирика.

— Послушай, отче, — выплевывает квотербек, наконец-то принимая вертикальное положение и отряхивая свою гордость вместе с рубашкой. — Уверен, вы пытаетесь поступить правильно, но вы создаете неудобства не тому парню.

Священник даже не моргает.

— Как и всегда.

— Ладно, я понял, что тут происходит. Слушайте, ее не нужно спасать, ясно? Эта овечка не заблудилась. Она здесь, потому что сама этого хочет, и она прекрасно знает, что и куда вставляется. — Он бросает на меня похотливый оскал, и внезапно его зубы кажутся мне склизкими. Он тянется ко мне, но священник преграждает ему путь.

Воздух густеет, когда мой кавалер расправляет плечи, принимая боевую стойку.

— Слушайте, я уважаю священнослужителей, окей? Так что отвалите, и никто не пострадает.

Священник не отвечает, что квотербек расценивает как разрешение снова схватить меня.

Резкий щелчок разрезает воздух. В мгновение ока кожаный шнур обвивается вокруг его запястья, стремительно затягиваясь.

Мой рот открывается, но не доносится ни звука.

— Марш! — какой-то парень выкрикивает имя и несется к нам, расталкивая людей, его лицо перекошено от ярости.

Адреналин зашкаливает, остатки опьянения окончательно испаряются.

Я вижу, как он несется на нас, словно разъяренный мелкий гоблин, но священник даже не шевелится. Он просто ждет.

За долю секунды до столкновения ладонь священника резко вылетает вперед, и нос парня с хрустом ломается при контакте. Его голова откидывается назад, ноги разъезжаются, и вся эта туша оседает на пол.

Марш, точно, так зовут квотербека.

Маршалл Морла. Пожалуй, я продолжу его забывать.

Священник дергает хлыст, и квотербек тяжело рушится вниз, ударяясь о пол с тошнотворным глухим звуком. Он проскальзывает мимо наших ног, раскинув конечности, и замирает рядом со своим другом.

Мне кажется, музыка смолкла, хотя я не уверена — в ушах стоит гул. Никто больше не танцует, не пьет и, кажется, даже не дышит. Какой-то парень с голым торсом уставился на нас, разинув рот; пиво в его руке наклонилось и льется на пол, но он этого даже не замечает. Диджей застыл за пультом: одна рука на наушниках, другая зависла над кнопками. Каждый человек в этом клубе затаил дыхание, пока к нам марширует целая армия телохранителей.

Я придвигаюсь ближе к мужчине с хлыстом — по какой-то глупой, инстинктивной причине именно рядом с ним мне кажется безопаснее всего. В конце концов, он только что уложил двоих за считанные секунды — всего лишь хлыстом и ударом ладони.