— Ты не ошибаешься. Это было перебором с того самого момента, как меня назначили на эту миссию. Мы уже задавались этим вопросом: зачем Ордену активировать Клирика высшего ранга, чтобы охранять обычную девушку, словно она — боеголовка? У меня до сих пор нет ответа, но есть способ его разузнать.

Я сглатываю на этом слове — «обычная». У меня никогда не было с ним проблем, пока оно не вылетело из его уст. Будь проклято мое глупое сердце за желание быть для него особенной.

Я стискиваю зубы.

— Но если стрельба не имела ко мне отношения...

— Она имела отношение к тому, что я защищаю тебя. К твоей истинной личности. Мы не можем позволить себе небрежность, Хейли. Мы должны выяснить, почему ты так важна для Ордена.

Я погружаюсь в его упоительно-клаустрофобное присутствие, ненавидя себя за то, как я падка на его гипнотическое внимание.

— Ладно, и как мы это сделаем?

— У нас есть две зацепки. Два человека знают ответ. Я собирался поговорить с одним из них сегодня, но раз уж ты здесь и жалуешься на заточение, думаю, тебе стоит пойти со мной. Возможно, с твоей помощью разговор не придется делать... жестоким.

Я склоняю голову набок.

— Ты пытаешься склонить меня к соучастию?

— Я всегда мог бы тебя принудить.

— Нет нужды. Соблазн работает. Мне нужно выбраться отсюда, я задыхаюсь.

— Возможно, ты передумаешь, когда услышишь, к кому мы едем.

Он подает знак остальным Клирикам уйти, и они быстро выметаются. Двери с глухим стуком захлопываются, и наконец-то мы с Пристом остаемся наедине впервые за несколько недель. В прошлый раз он сказал, что я никогда от него не освобожусь. Мне, наверное, стоит самой себя выпороть, как это делал он, за то, как сильно я жажду услышать эти слова снова. Дистанция, которую он держал с тех пор, медленно убивала меня, заставляя беситься и чувствовать себя чертовски неуверенно.

Логика его отстранения проста: я предала его самым ужасным образом после того, как он позволил мне увидеть его в момент наивысшей уязвимости. Я воспользовалась моментом, когда застала его за самобичеванием, чтобы втереться к нему в доверие, заставив его нарушить обет безбрачия и все остальное, в чем он клялся. Я использовала его для своего удовольствия и позволила ему использовать меня для своего прямо под крестом, символизирующим его касту. По сути, он отказался от всего, во что верил, ради меня.

Затем я сбежала от него прямо в объятия врага. Конечно, он все это время был на шаг впереди, в итоге оказался хозяином положения и обернул все в свою пользу, но это не меняет того, что я сделала и что это значит для него. В глубине души он, должно быть, ненавидит меня, но он слишком сдержан, чтобы это показать.

— Это твоя мать, — произносит он, и мои глаза округляются. На секунду я действительно подумываю отказаться, но нет.

— Да, ладно, я все равно еду.

Он приподнимает бровь.

— Любопытно посмотреть, как она справляется?

Моя верхняя губа кривится.

— Я почти уверена, что при помощи нескольких бутылок премиального шампанского, — сухо отвечаю я. — В любом случае, зачем именно мы к ней едем? Что мы пытаемся из нее вытянуть?

— Неужели сама не догадываешься?

Он отворачивается и неспешно идет к массивному столу, над которым парила голограмма особняка и садов, когда я вошла. Он проводит пальцем по поверхности, и проекция появляется вновь.

То, как он управляется с техникой, ошеломляет и пугает. От этого место кажется населенным призраками, чьи глаза следят из каждого угла, несмотря на неестественную тишину. Теперь я понимаю, почему здесь все кажется таким зловещим. Это не тишина — это подслушивание, мониторинг. У Приста Уорда везде есть глаза и уши.

Но вся власть Приста зиждется на его тайнах, и эти тайны дышат мне в затылок, словно злобные призраки, каждый раз, когда мы рядом.

Неделями моя кожа покрывалась мурашками от чувства, что он постоянно за мной наблюдает. Я чувствовала его присутствие поздно ночью, сидящим в темном углу моей комнаты. Я желала, чтобы он был там, чтобы он вторгся в мое пространство — тогда мне не пришлось бы бороться со своей совестью из-за влечения к человеку, который убил моих охранников, оставив их жен вдовами, а детей сиротами. Даже если они намеревались, по сути, продать меня в Латинскую Америку, когда все закончится, как объяснил Прист, это все равно было жуткое преступление, и я не могу просто закрыть на это глаза.

Я выгибаю бровь.

— Ты сказал, что если я буду рядом, разговор не обязательно станет жестоким. Ты планировал жестко выбивать из нее информацию?

— Я всегда делаю то, что необходимо. Мне бы хотелось, чтобы на этот раз в этом не было нужды. Твоя мать обращалась с тобой как с мусором, но ты рисковала жизнью, чтобы спасти ее. — Он пригвождает меня к месту своим рысьим взглядом. — Тебе не плевать на то, что с ней будет, так что...