— Это потому, что Орден доверяет нашему суждению. — Его глаза снова метнулись к мальчишке. Нужно приложить немало усилий, чтобы Орден счел кого-то достойным стать Железным Клириком, и они крайне редко присылают «таланты». Тем не менее, мы оставляем за собой право «отсеивать» рекрутов по нашему усмотрению.

— Но с этим все иначе, — настаивал Лавиний, сменив тон на ту низкую, умиротворяющую частоту, которую используют при общении с неуравновешенными психопатами. — Преподобный отец сообщил им о тесте голодом, которому ты его подверг, и о его результатах.

Я вскинул подбородок.

— О, неужели? Как интересно. Учитывая, как он не одобряет мои методы и с какой неохотой раздает награды.

Лавиний посмотрел на меня особенным образом.

— Мы оба знаем, почему он так поступает.

— И мы оба знаем, что ты с ним согласен.

— Мы все с ним согласны. — Он снова посмотрел на мальчика, который тихо слушал, сохраняя полную неподвижность. Похоже, он уже понимает язык, на котором мы говорим между собой, и, пожалуй, это не должно меня удивлять. Для такого острого ума, как у него, это сущие пустяки.

— Но дело не в преподобном отце и не в остальных, — продолжил Лавиний. — Дело в мальчике. Орден уже решил, что он должен стать Клириком. Это не просьба, это навязанное условие. Они не допустят, чтобы он покинул это место так же... — еще один быстрый взгляд на мальчишку. В этом весь Лавиний: он слишком печется об их чувствах. — ...как это сделали остальные.

Мои губы разошлись в усмешке.

— Как те другие мальчики из ямы.

Лот Двадцать Семь шевельнулся. Миссия выполнена. Я посмотрел на него сверху вниз, и хотя он не ответил мне тем же, я видел, как ходит желваком его выступающая бледная челюсть.

Внезапно кровь, стекающая с моего уха на шею, показалась мне оправданной потерей. Подумать только: за десятилетия службы никто не достал меня вот так, даже самые искусные ассасины. Действительно, талант. Орден определенно что-то нащупал. Жаль только, что он, кажется, разделяет слабость Лавиния — ему не наплевать на других. Это так легко использовать. Посмотрите на меня: я эксплуатирую это прямо сейчас, причиняя ему боль так, как не смог бы ни один хлыст.

Я неохотно вернул внимание к Лавинию.

— Почему? — потребовал я. Объяснение — это меньшее, чего я заслуживаю.

Лавиний заколебался.

Раздраженный в край, я щелкнул хлыстом, и кожа вгрызлась в спину Лота Двадцать Семь. Его грудь рванулась вперед, кожа натянулась на скелетоподобных ребрах.

Я громко рассмеялся, вызывая Лавиния на то, чтобы он потребовал прекратить. Интересно, как далеко он зайдет? Бросится ли мне в ноги с мольбой? Ведь если один из нас перейдет черту и пойдет против указаний Ордена, пострадает не только виновник. Пострадаем мы все, включая его самого, Пития, Моргона, Лавра и даже Плутарха.

Но он лишь выдавил тихое, хоть и заряженное напряжением предупреждение.

— Секстус...

Я снова щелкаю хлыстом, и на этот раз плоть расходится до самой кости. Это вырывает крик у маленького дьявола, но он успевает подавить его, стиснув зубы.

Крепкий мелкий ублюдок.

— Прекрати, — Лавиний выносит второе предупреждение, и я срываюсь.

— А то что? Что они могут нам сделать, Лавиний? Мы создаем их гребаное оружие. Мы создаем Железных Клириков! Людей, перед которыми склоняется Папа Римский и трепещут мировые лидеры. Людей более влиятельных, чем целые армии, смертоносных, как гребаные живые ядерные бомбы. А что до нас, — я тычу пальцем себе в грудь, — то мы их куем! Мы самые крутые ублюдки из всех, что когда-либо существовали. Орден бы, блядь, не существовал без нас.

— В том-то и дело. Они сыты по горло зависимостью от Отцов Кузницы и переходят на новый уровень. — Он указывает на мальчика. — Посмотри на этого маленького зверя. Порка, физические пытки? Это не формирует его, как остальных, и уж тем более не наказывает. Напротив, это заземляет его в собственном теле. — Он снова ловит мой взгляд. — Сдерживая то, на что он способен.

Рука, в которой я сжимаю хлыст, начинает слабеть, когда до меня доходит суть.

— Они вербуют солдатов другого сорта, — заключаю я, и мой голос затихает.

Мы все слышали слухи, но я никогда не думал, что они могут быть правдой. Даже Орден не зашел бы так далеко.

Лавиний выдерживает мой взгляд, и, наконец, я вижу, что он испытывал к Лоту Двадцать Семь вовсе не жалость. Это был подлинный, чистый страх перед ним.

Наши дни

Наши дни

Я с размаху ударяю ладонями по двойным дверям, ведущим в то, что раньше было тренировочным залом Бобби, а теперь стало главным залом собраний Приста. Чтобы толкнуть тяжелое темное лакированное дерево, мне приходится налечь на него всем весом. К тому моменту, когда я замираю, глядя в обтянутую черным спину Приста, я тяжело дышу, но при этом я зла как черт, и это благословение — учитывая, что я до сих пор превращаюсь в лужицу заикающегося идиотизма всякий раз, когда он на меня смотрит.