— Скажи мне, какой смертью ты бы наградил меня? — Я скалюсь своей черной улыбкой, которая обычно приводит мальчишек в ужас, но на Лота Двадцать Семь она явно не производит должного впечатления. — Устроил бы мне передоз за мусорным баком, как тем придуркам? — Я наклоняюсь ближе, балансируя на голых подушечках стоп. — Или сделал бы со мной то же, что и с той тварью в яме?

Блеск в его глазах — единственный ответ, который мне нужен.

— А-а. — Я выпрямляюсь. — Конечно. Куда более впечатляющий подвиг, тут я отдаю тебе должное. — Я несколько мгновений изучаю его. — И куда более приятный, я прав?

Вместо того чтобы встретить мой взгляд, он смотрит прямо перед собой, как настоящий психопат.

— А ты и впрямь особенный, знаешь ли, — говорю я. — Ты заставляешь даже смертный грех выглядеть красиво. — Затем тише, вгоняя страх ему под кожу: — Красиво, но все равно непростительно. Если, конечно, ты не покаешься.

Я захожу ему за спину и замахиваюсь хлыстом. Его тело напрягается, и я замираю. Я опускаю хлыст и осторожно провожу им между двумя бороздами, «которые я уже оставил на его коже.

— Скажи мне — ты смотрел, как они набрасываются друг на друга?

Молчание.

Кожа хлыста рассекает воздух. Удар приходится точно в цель, разрезая кожу.

Все в нем сжимается, вплоть до тонких мышц между выпирающими ребрами.

— Говори, иначе следующий удар переломает тебе кости.

— Да, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Наконец-то какой-то прогресс.

— И тебе это понравилось?

Он не отвечает, поэтому я обрушиваю хлыст снова; удар рассекает воздух и его кожу.

— Яма мне понравилась больше, — выпаливает он.

— Не сомневаюсь. Но давай вернемся к твоему первому преступлению. Какая часть доставила тебе наибольшее удовольствие? Оргия? — Я приседаю позади него, чтобы прошептать это прямо в ухо. — Четверо взрослых мужиков, трахающих друг друга в зад между помойками? Или то, как они в животном исступлении калечили друг другу руки и члены потом, когда поняли, что натворили?

Он делает глубокий вдох, его грудная клетка расширяется. В следующий миг его тело расслабляется, и кажется, будто во всей комнате меркнет свет. Освещения здесь и так почти нет, голые стены, в пространстве, похожем на пещеру разносится скрежет решеток, которые волочат и захлопывают.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, чтобы окинуть взглядом его позвоночник, выпирающий, словно костистые шипы эмбриона динозавра, его тощие ребра и полосы крови, уже сворачивающейся на ранах от плети.

— Трах длился недолго.

— Повтори? — Этого не может быть. Он не должен был заговорить так, будто его дух отделился от всего, что я мог сотворить с его плотью, — во всяком случае, не так скоро. В его голосе должна звучать боль.

Тихий смешок сотрясает его костлявую, окровавленную грудную клетку. Ему явно больно, но, похоже, ему плевать.

— Узнаешь кое-что о людях, когда они избивают тебя ради забавы. Потребности и влечения, которые не проявляются в их глазах, пока они не окажутся в одной комнате с кем-то послабее. — Он замолкает, его позвоночник приподнимается вместе с дыханием, а тишина словно вытекает из-под него, как черная кровь.

Какое зрелище. Я мог бы потерять счет времени, наслаждаясь уникальным страданием, просачивающимся в энергетическое поле между нами.

— Скоро учишься вычислять таких людей даже при свете дня. Еще быстрее учишься тому, как пробуждать их инстинкт убийцы, и обычно это происходит через трах.

— Хорошо, дитя мое, — подбадриваю я его тихим голосом, разносящимся по комнате. — Исповедь — это врата к искуплению. Пройди через них, и ты наполовину спасен.

Его тело дрожит. Я не уверен, смеется он или плачет, даже когда он заговаривает.

— Если такие люди, как они, могут получить искупление, то мне оно не нужно.

— Не такие люди, как они. Но такие мальчики, как ты.

Он смеется.

— Если ваш Бог может простить меня, значит, он тоже монстр.

Мой тон становится еще мягче, хлыст свисает из моей руки, как виноватый пережиток прошлого, в то время как его раны блестят в темноте.

— В страдании всегда есть урок, — размышляю я, медленно приседая позади него и кладя хлыст на пол. — Мы приходим в этот мир, чтобы познать весь спектр человеческого бытия. Боль — огромная его часть.

— Значит, большая, — произносит он, и голос его теперь звучит тише. Я осторожно поднимаю руку и касаюсь его влажных волос.

— Ты умный парень, ты это знаешь?

— Недостаточно умный, чтобы увидеть урок. — Он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, прижимаясь к моей руке. Я обхватываю его голову ладонью и мягко поглаживаю висок большим пальцем. Кожа холодная и влажная, пульс едва ощутим.

— В чем заключается урок? — спрашивает он призрачным голосом. — Вы мне скажете? — Когда он поворачивает лицо, я вижу в его глазах не доверие, а искренний поиск мудрости.

— Когда ты научился вычислять плохих людей, ты также научился защищать себя от них.

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Никакой защиты не существует.

— Даже умение замечать их издалека — хороший способ обезопасить себя.