Я убираю выбившиеся пряди волос с его лица и заправляю их ему за ухо, чтобы лучше его рассмотреть. Наклоняюсь ближе, пытаясь изучить его глаза. Слабая улыбка кривит уголок его рта, словно приглашение. Я приближаюсь еще сильнее, и он набрасывается.

Этот звереныш быстр как дьявол.

Я прижимаю ладонь к уху и через секунду чувствую, как теплая жидкость струится между пальцами. Затем накрывает боль.

— Ах ты мелкий засранец! — Черт возьми, мой голос звучит как вопль придушенной ведьмы. Я вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь о собственные пятки и шлепаюсь обратно на задницу, запутавшись в поле робы.

— О-о, сука, мелкий ты ублюдок! — Я, мать вашу, Отец Кузницы из Железных Клириков, со мной так не поступают, даже величайшие мерзавцы, не говоря уже о мальчишках.

Я рывком подхватываю хлыст с пола, выпрямляясь так резко, что теряю равновесие. На мгновение мне кажется, что это от потери крови, но нельзя потерять так много из-за уха, которое отгрыз какой-то малолетний псих.

Я смотрю на него сверху вниз, раздумывая, не бросить ли хлыст и не заколоть ли его к чертям. Двадцать семь раз.

Каким жалким он должен был бы выглядеть, свернувшись калачиком на полу, обхватив колени, с тощей, исполосованной ударами спиной, виднеющейся в разрывах рубахи.

Вот только он таким не выглядит.

Он — демоническое маленькое существо с этими оскаленными окровавленными зубами и лицом, бледным от истощения, которому мы его подвергли, и от потери крови; и я боюсь, что если убью его, станет только хуже.

Будто он может вернуться и преследовать меня.

Боюсь.

Это слово застревает в голове.

Не помню, когда мне в последний раз было страшно. Я убил множество людей, и ни один из них не вернулся, чтобы преследовать меня. Все они клялись сделать это, неистовствуя от отчаяния, брызгая слюной, но ничего так и не произошло. Никто никогда не возвращался с того света.

И все же что-то подсказывает мне, что этот — вполне может. В нем есть нечто такое, будто его гравитация достаточно сильна, чтобы менять саму реальность.

Боль становится невыносимо острой, когда рот этого мелкого засранца растягивается в усмешке, а между его окровавленными зубами торчит кусок моего уха. Он сплевывает его, и плоть со шлепком падает на каменный пол. А затем он просто продолжает пялиться на меня с чертовым желанием сдохнуть.

Блядь, как же я хочу причинить ему боль. Я сжимаю рукоять хлыста, готовый обрушить его на него в порыве мести.

Но стоит мне замахнуться, как врывается Лавиний, его роба в беспорядке. Он опирается на железную дверную раму, пытаясь отдышаться. Судорожно заглатывая воздух, он бросает на меня дикий взгляд.

— Секстус, осторожно! — Его глазки-бусинки мечутся от меня к мальчишке и обратно. — Это… это не может… Все не может пойти прахом.

Прахом.

Так же, как все шло прахом раньше.

Так же, как я обнаружил, что никто никогда не возвращается, чтобы преследовать живых, и почему Плутарх изначально не хотел поручать мне этого паршивца, но в итоге был вынужден, потому что именно я своими методами обнаружил его особый талант после того, как Орден прислал его сюда.

Остальные думают, что я не знаю, но идиоты болтают даже в монастыре: среди всех Отцов Кузницы я — непредсказуемый элемент. Мои методы не раз были на повестке дня во время собраний Понтификов.

Я продолжаю сжимать хлыст в руке, глядя Лавинию в глаза. В них читается предостережение и, конечно, мучительный страх, что я все равно нанесу удар.

И он не ошибается.

Сам Плутарх не смог бы помешать мне проучить это мелкое дерьмо. Лот Двадцать Семь мог быть псом покрупнее в той яме, но не здесь. В пустотных пещерах подземелья под монастырем я — и укротитель, и палач. Плутарх может быть преподобным отцом — должность, которую он отвоевал, поставив меня на колени на тренировочном ринге десятилетия назад и вырезав клирический символ у меня на запястье раскаленным клинком, — но это было лишь везение. Питий подсыпал яд в мою овсянку накануне вечером, чтобы ослабить меня и получить шанс, а Плутарх этим воспользовался.

Но все они прекрасно знают, что из нас семерых я всегда был самым сильным. Тем, кто всегда готов — и способен — сделать то, что требуется, чтобы разобраться с такими маленькими демонами во плоти, как этот.

Последнее я произношу вслух, чтобы дать Лавинию понять, что не намерен отступать, но он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Не в этот раз, Секстус. Орден…

— Орден, — перебил я его, — прислал его сюда. Они прекрасно осведомлены, что как только они это делают, они теряют всякое влияние на формирование...

— Этот — особенный.

— Все их рекруты такие. Каждый раз, когда они кого-то присылают, это что-то да значит, но это не обязывает нас оставлять их у себя. — Во всяком случае, живыми.