— Даже если бы это был мой выбор, вы можете себе представить, чтобы Триумвират это позволил? — Я даю ей несколько мгновений на раздумья, после чего заключаю: — Что-то здесь не так. И если вы не знаете что, значит, ваш муж хранит секреты от вас. И от всего Ордена.

Она кусает губу, ее взгляд становится расфокусированным. Инстинкты начинают брать верх над рассудком.

— Старший брат, если бы я не знала вас лучше, я бы сказала, что вы обвиняете члена Триумвирата в предательстве.

— Представьте, каким уровнем доверия к вам я должен обладать, чтобы открыться. — Затем, с двуличной улыбкой: — И почему мне понадобится некий рычаг давления, если мы собираемся продолжить этот разговор.

— Рычаг?

Ее похотливый тон и то, как ее руки теперь лихорадочно блуждают по моему телу, говорят мне о том, что пары просочились достаточно глубоко в ее организм, делая ее полностью восприимчивой к моим внушениям.

Пора наносить удар.

Я прижимаю ее к себе, несмотря на то, как мое тело восстает против этого.

— Если вы хотите, чтобы я был предельно честен и выложил вам всю подноготную на вашего мужа, мне понадобится что-то взамен.

— Например? — Она откидывает голову назад, подставляя мне свои накрашенные красным губы.

Я понижаю голос до дурманящей частоты.

— Знак доверия.

— Какой именно? — произносит она сладострастно, вжимаясь грудью в мою грудную клетку. Мое тело превращается в стену, отчаянно жаждущую дистанции, но я стою на своем.

— Я открыт для предложений. Что вы готовы обменять?

— Ну, — начинает она, игриво потираясь о меня грудью. Такое чувство, будто под кожей ползают черви. Я стискиваю зубы, лишь бы не оттолкнуть ее. — Полагаю, я тоже могла бы поставить себя в щекотливое положение. Например, ну, понимаете, раздеться и позволить вам сделать фото? Или, может, выступить перед аудиторией, как Хейли. Как вам такое? — Она приподнимается на кончиках шпилек, чтобы потереться носом о мой нос. Я не склоняю голову ни на дюйм, так что ей это едва удается, но это все сопротивление, которое я могу себе позволить, если хочу довести дело до конца.

— Скажите мне правду, Клирик. То, как Хейли раздвигала свою киску и ласкала себя пальчиками для платных извращенцев в сети, это ведь завело вас, не так ли? — Она тянется, чтобы обхватить мой член и проверить эрекцию, но я реагирую молниеносно, перехватывая ее запястье прежде, чем она успевает коснуться меня.

— Мы могли бы сосредоточиться на воплощении одной из ваших самых смелых фантазий, и я бы все равно принял это как знак вашей доброй воли, — предлагаю я, едва прикрывая манипуляцию в голосе.

— У меня есть только одна смелая фантазия. — Освободив запястье, она хватает мои ладони и кладет их себе на грудь. Под мягкой тканью ее лацканов — красных, ее «цвет власти» — они ощущаются как большие пластиковые шары.

Когда она отпускает мои руки, давая мне возможность размять их, я позволяю ладоням скользнуть к ее талии, а затем к бедрам. Она выгибается вперед, инстинктивно откидывая голову, чтобы подставить мне горло. От ее кожи веет слишком резким парфюмом от «Dior».

На этот раз это не просто оскорбляет мое чрезмерно развитое обоняние. Это вызывает чистое отвращение, потому что это не запах Хейли. Обычно я бы зашел так далеко, как требуется, но я замираю, мои руки соскальзывают с нее. Глаза Келли расширяются, а затем ее брови хмурятся.

— Что-то не так? Я думала, вы этого хотите.

Я заставляю себя склонить голову, мои губы замирают над ее губами.

— Моя сдержанность — лишь часть прелюдии. Вам нравится мой контроль. Именно поэтому вы так долго до смерти хотели меня трахнуть.

Ее веки трепещут, будто сама близость опьяняет ее, и мой разум снова улетает к Хейли. Прошли недели с тех пор, как я видел, чтобы она так реагировала на меня. Три недели и шесть дней с тех пор, как я входил в нее своим огромным, покрытым шрамами членом.

Это никогда не повторится.

Мои кулаки сжимаются по бокам, костяшки готовы прорвать кожу.

Годами я думал, что монстр во мне невосприимчив ко всему, что может предложить гражданский мир, но Хейли активировала нечто, чего никогда раньше не касались. Она сокрушила древнюю стену и пролила свет на самую раннюю, самую необузданную версию меня.

Я годами не чувствовал себя в такой степени Лотом Двадцать Семь. Опасным, смертоносным, изменчивым, лишенным дисциплины Старшего брата. Адский пейзаж, представляющий собой мой внутренний мир, схлопнулся вокруг нее, и теперь он пытается удержать ее, нуждаясь в том, чтобы кормиться ею, поглощать ее.