Мы входим в вестибюль, кишащий носильщиками с тележками для багажа.

— Я же сказала, ты не поймешь.

— Тогда скажи мне вот что. — Он снова заставляет меня остановиться. — С Белль Фонтейн когда-нибудь случалось то же самое, что у тебя с Бобби?

Я фыркаю.

— Нельзя сравнивать Белль со мной. Она — дочь Ордена. У нее всегда была особая защита, она всю жизнь прожила в золотой клетке.

— А как насчет Киры Вонг? Она не из семьи с «наследным» богатством.

Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю, что мне нечего возразить. Я ничего не знаю о насилии, через которое Кира могла пройти в детстве. То есть, она рассказывала мне всякие гадкие истории, но в них участвовали мальчишки ее возраста, а не сальные взрослые мужики.

Прист приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его прикосновение теплое, но его тень нависает надо мной. В его взгляде есть пугающая непоколебимость, и теперь я понимаю, что это роднит его с Отцом Кузницы.

— Большинство женщин сталкивались с какой-то формой сексуального насилия в юном возрасте, но то, через что прошла ты, встречается редко. Не думаю, что Ирма искренне верила, будто делает тебе одолжение, фактически бросая тебя в кишащие акулами воды. Она сделала это, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Я знаю женщин, которые травили или даже закалывали своих мужей, когда те поднимали руку на их дочерей.

Да, я тоже слышала такие истории. Сердце сжимается от того, как сильно я хотела бы, чтобы моя мать была одной из них.

Едва сдерживая слезы, я тянусь, чтобы коснуться лица Приста. Такой красивый мужчина и в то же время смертоносный, как гадюка в высокой траве. Я обвожу шрам на его скуле — новый, который он принес домой вскоре после той ночи с Бобби. Это воскрешает в памяти образы следов от хлыста на его теле. Интересно, сколько из них нанес человек, сидевший сегодня рядом с моей матерью, прежде чем они приучили его делать это с собой самому.

— Но если плохих детей не бывает, почему ты так суров к самому себе?

— Дело не во мне. — Он отстраняется, беря мою ладонь в свою и убирая ее от своего лица. — Дело в твоей матери, которая помыкает тобой даже сейчас, и делает она это не потому, что ты была плохим ребенком, вовсе нет. Ты не была настолько трудной, чтобы заставить ее действительно заниматься твоим воспитанием, а именно это она и должна была делать. Сегодня ты была с ней жестче, чем когда-либо раньше, и это ее встряхнуло. Но скоро она придет в себя и снова попытается сыграть на твоем добром сердце.

Я усмехаюсь.

— Доброе сердце. Ты, кажется, забываешь, почему тебе вообще пришлось меня защищать.

— Мне пришлось защищать тебя, потому что твой отчим был куском дерьма и насильником. Вот почему ты сбилась с пути.

На парадной лестнице отеля Прист поворачивается, чтобы переговорить с портье. Парень убегает за нашей машиной.

— Я делала хентай-косплей для дрочеров в сети, — говорю я, когда внимание Приста возвращается ко мне. — И хотя ты можешь возразить, что в мире есть вещи и похуже, человек с добрым сердцем никогда бы не опустился до такого. Пользоваться извращенцами онлайн. — Не говоря уже о том, чтобы находить в этом удовольствие. Я смотрю на свои ботинки в стиле аниме-персонажа, в очередной раз понимая, какой я фрик.

Прист мягко кладет руки мне на плечи. С тех пор как мы вышли из люкса моей матери, он был со мной предельно нежен.

— Люди делают это и похуже, когда отчаянно пытаются выжить рядом с хищником.

— Нам всем рано или поздно приходится иметь дело с хищником в жизни. Это не оправдание для нашего выбора. Нас всех определяют наши поступки, нравится нам это или нет.

— Только то, что мы делаем с теми, кто слабее нас. Ирма была твоей матерью, у нее была власть. Она должна была оберегать тебя и направлять. Но она была монстром. — Его темный баритон затягивает меня, как зыбучие пески. Этот человек убил дюжину людей в твоем доме, не смей, блядь, об этом забывать.

— Ты снова это делаешь? Разговорный гипноз? — Я вскидываю подбородок, цепляясь за воспоминание. Напоминая себе, что он — коварный, хитрый, идеально натренированный хищник. То, что он заставляет меня чувствовать себя в безопасности и понятой, — не более чем оружие; так же было и в ту ночь, когда он убил тех охранников, а потом утешал меня, пока я смотрела на их изуродованные трупы.

Слова Бобби эхом отдаются в голове: Будет. Только. Хуже.

Я выпрямляю спину, заставляя свое тело сопротивляться всему, что он может со мной делать. Пытаясь разглядеть то, что скрыто за выражением его лица. В горле встает ком, мышцы спины напрягаются.

Вот он. Монстр. Его золотистый взгляд — не что иное, как зловещая бездна, в глубине которой затаилось убийство. Когда-то я видела в этих глазах далекие миры, я мельком видела галактики, и они, без сомнения, все еще там. Но чтобы добраться до них, нужно пробраться через пустошь, усеянную трупами.

И все же единственное, о чем я могу думать, — это о том, как сильно я хочу коснуться его.