Она избегает и взгляда Приста тоже. Готова поспорить, она не думала, что все закончится именно так, когда выпалила свое признание. Я не могу избавиться от чувства, что оно предназначалось скорее мне, чем этим двоим священнослужителям, но, конечно, это всего лишь принятие желаемого за действительное. Я никогда в жизни не влияла на нее так сильно, с чего бы сейчас?

— Это невозможно, — отвечает Прист вместо нее, наконец разрывая зрительный контакт, будто он получил то, что хотел, и на этом закончил.

— Тогда почему кто-то из верхушки Ордена хочет, чтобы Хейли Сент-Патрик охранял сам Старший брат? — хрипит старый отец. Его голос, по-прежнему скрежещущий и монотонный, говорит мне о том, что он тоже об этом думал. Вероятно, наводил справки. Может, поэтому он и пришел сюда.

Я впервые тянусь к своему напитку, нуждаясь в нем как в воздухе. Не верится, что я действительно допускала мысль, будто моим отцом может быть член Триумвирата.

Я опрокидываю коктейль, словно это текила, позволяя ему обжечь путь до самого желудка.

Эта идея все еще витает в воздухе, как призрак, но нет. Я не стану копать глубже. Желание верить в свою особенность — вот что заставляет нас, людей, страдать больше всего. Я выжила в этом гребаном мире сверхмогущественных людей лишь благодаря тому, что приняла свою анонимность: я девчонка, которая не была нужна даже собственной матери. Я приняла то, что я сама по себе, и некому меня защитить, кроме меня самой.

Я снова смотрю на маму, наконец видя ее такой, какая она есть: маска, подражательница, щит; ребенок, который был никому не нужен и который выгрызал себе путь из грязи и нищеты к лучшей жизни. Диссоциация, чтобы делать то, что должно. Вероятно, чтобы выносить сексуальное насилие в слишком юном возрасте. Так почему же она не понимала меня лучше?

— Когда я впервые рассказала тебе, что Бобби со мной делал, — говорю я, — как он начал меня трогать, почему ты назвала меня лгуньей?

Я смотрю прямо на нее, решив на этот раз увидеть правду на ее лице. Но Ирма отворачивается к зелени между ее террасой и соседней, принадлежащей жуткому отцу. Судя по тому, как быстро двигаются ее глаза, она либо сдерживает слезы, либо ищет способ закончить этот разговор.

— Ты не можешь сказать мне, кто мой отец, — настаиваю я. — Ладно, я поняла. Честно говоря, после стольких лет мне уже плевать. — Я выплевываю это с большей желчью, чем когда-либо осмеливалась на нее направить. — Но мне не плевать, почему ты смешала меня с грязью, хотя в глубине души прекрасно знала, что я говорю правду.

— Откуда ты можешь быть так уверена, что я знала? — произносит она, не глядя на меня.

— Не строй из себя жертву, — огрызаюсь я. — С твоим-то опытом? Конечно, ты знала. — Я подаюсь вперед, вонзая следующее слово, как клинок. — Готова поспорить, ты даже видела, что это произойдет, еще до того, как все случилось. И ты просто позволила этому случиться.

И Прист, и старший отец остаются пугающе неподвижными. Я понимаю, что Прист впервые видит меня жестокой. У меня такое чувство, что он заберет это воспоминание с собой и рассмотрит его под микроскопом.

— Конечно, видела. — Ирма резко поворачивает голову ко мне. Ее глаза тверды, но они не такие, как в тот день. В них есть глубина. Боль. Мудрость. — Умение справляться с таким дерьмом было твоим единственным шансом на выживание. Я сумела вытащить нас из гребаных трущоб, заполучила одного из самых богатых и знаменитых мужчин в стране. Ты хоть на каплю понимаешь, каких усилий это стоило? У нас был дом, безопасность, деньги, уважение. И ты хотела, чтобы мы все это выбросили — ради чего? Ради борьбы с чем-то, что рано или поздно все равно сделал бы с тобой какой-нибудь другой мужчина?

Я не могу поверить в происходящее. Моя мать не просто знала, что я сказала правду в тот день, — она сознательно пропускала меня через мясорубку.

— И каким был бы следующий шаг? — бросаю я вызов сквозь стиснутые губы. — Он бы нагнул меня над своим столом, чтобы трахнуть, пока ты смотрела бы в другую сторону?

Ее голова дергается в сторону, она пытается отогнать этот образ. Я тянусь через стол и хватаю ее за запястье.

— Нет, не смей, — рычу я. Это пугает ее настолько, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Скажи мне, мама, почему ты так сильно меня ненавидишь? За то, что я дочь ничтожества, торчка? За то, что испортила тебе все с Бобби? Или какое еще преступление я совершила самим фактом своего существования?

Только когда я чувствую руку Приста на своем бедре, я вспоминаю, что не одна с ней в этой тюрьме нашего прошлого. Моя голова идет кругом от гнева, но его прикосновение успокаивает меня достаточно, чтобы часть ярости улетучилась, уступив место удивлению. Он придвигается ко мне, как защитная тень, слишком близко — настолько, что старый отец ерзает в кресле.

— Ты не совершала никаких преступлений, — отвечает Ирма тише, чем я ожидала, но сейчас я слишком зла, чтобы отступать.