Как бы то ни было, Джадрен оставил за собой такой четкий след, словно проехал среди стада слонов. Настолько явственный, что даже спустя несколько дней Селли практически слышала, как он ругается и топает ногами в своем вечно плохом настроении. Его присутствие было настолько ярким, что, казалось, будто он путешествует вместе с ними как некое подобие самого себя, временами почти видимое.

Вот он остановился, чтобы помочиться на дерево.

Там он обедал, оставив на земле остатки кожуры от фруктов, испорченный отпрыск, привыкший к тому, что за ним убирают. Поскольку рядом не было никого, кроме Вейла, некому было наблюдать, — а Вейл не осуждал ее — она подобрала одну из кожурок, представляя, как ловкие пальцы Джадрена снимают ее, и воображая при этом, что чувствует его прикосновение в заплесневелой кожуре.

Она не была настолько сентиментальна, чтобы сохранить ее, но она была достаточно эмоциональной, чтобы подумать, прежде чем выбросить ее. «Просто мусор», — сказала она себе.

Чем глубже Джадрен проникал в болота, тем сложнее было идти по его следу. Земля становилась все менее мягкой и все более рыхлой — в зависимости от того, как на нее смотреть: вода заполняла ее и поглощала следы.

Даже глубокие отпечатки копыт Вейла исчезали позади них, а мшистый дерн становился на место, когда она оглядывалась назад. Серые мхи, свисавшие с черных блестящих деревьев, заглушали звуки так, что Селли начинала чувствовать себя оставшейся в живых тенью, неким воспоминанием кого-то не совсем живого. Если бы не присутствие Вейла, она могла бы начать сомневаться в собственном существовании.

Она не ожидала такого чувства отрешенности, хотя должна была. Эти болота были ее убежищем и ее кошмаром. Оказавшись в одиночестве в глубине болот Мересина, она почувствовала себя так, словно вернулась домой, — и словно провалилась назад.

Это был ландшафт ее безумия. Неудивительно, что она думала о вызванном магией безумии как о тенях изменчивого тумана. По мере того, как дневной свет угасал, становясь жертвой более глубоких теней искривленной кроны деревьев и солнца, заходящего где-то вдалеке, а туман клубился над тихо журчащими водами, она представляла, как границы ее разума точно так же темнеют и растворяются. На болотах мало четких границ. Вода становится землей, трясина — переплетенными корнями.

Серебристые очертания могут быть туманом или мхом. Следующим шагом могут стать зыбучие пески, твердая почва или черный и бездонный пруд. Просто нет никакой тверди, никакой надежной, поддающейся определению реальности.

Больше, чем когда-либо, она скучала по язвительному остроумию и колким замечаниям Джадрена. Он так безжалостно дразнил ее сумасбродной девчонкой, что она приняла вызов, решив не терять самообладания. Она и сейчас была полна решимости, но… ей было трудно удерживать границы своего «я» в этих непроходимых землях.

Когда Вейл внезапно остановился, только тогда она осознала, как далеко ушла от настоящего. В тени деревьев сгущалась ночь, в воздухе повеяло холодом. Она задрожала — и от мрака, и от температуры.

Тепло весеннего дня полностью уступило место промозглой ночи, еще не до конца освободившейся от зимней хватки. Безответственно с ее стороны было не уделить этому больше внимания. Ей следовало бы уже разбить лагерь на сухой земле, и развести костер. Она огляделась по сторонам: вокруг мелькали то проблески открытой воды, то заболоченная земля. Это было не то место, где можно было остановиться.

Погладив горячую и влажную от пота шею Вейла, она слезла с него, морщась от скованности, вызванной долгим пребыванием в седле, и от хлюпанья сапог по грязи. Вейл, бедняга, был по уши в этом деле, и, должно быть, прилагал немало усилий, чтобы продвигаться вперед. Оказавшись вдали от тепла тела боевого коня, она задрожала еще сильнее. Это было совсем нехорошо.

Каким же сокрушительным было бы унижение, если бы ее громкие речи и грандиозные поиски закончились менее чем в дне пути от Дома Фела.

Пора вынырнуть из воспоминаний и сосредоточиться на настоящем. Положив руку на уздечку Вейла, главным образом для того, чтобы ухватиться за нее в случае, если она по глупости поставит ногу на неустойчивую почву, она сделала шаг вперед. Вейл протестующе зафыркал, откинув голову назад. Ее пальцы, онемевшие от холода, соскользнули с уздечки, и она упала.

Вниз.

Все глубже и глубже.

Удушливая жижа сомкнулась над ее головой.

* * *

Джадрену до смерти надоело просыпаться после своей смерти.

Или почти после смерти. Он предполагал, что когда-нибудь его смерть станет не временной, а настоящей, и он вообще не проснется. Или, может быть, он проснется в каком-то райском месте, свободном от боли и страданий, по ту сторону завесы, как утверждали некоторые люди.

Если он хоть раз проснулся мертвым, а не в агонии, тогда бы он, возможно, понял бы.

Конечно, многие скажут, что такие, как он, заслуживают вечных страданий и наказания за многочисленные проступки, а это значит, что он проснется в муках и… чем это будет отличаться от обычного пробуждения в мучениях?