На секунду меня охватывает ужас: а вдруг я ошиблась? Но затем разорванная черная футболка вокруг кинжала начинает осыпаться, и то же самое происходит со всем Люком. Только это вовсе не Люк, и с каждой секундой это становится все очевиднее: куски его кожи и одежды раскалываются, как осколки стекла и фарфора, усеявшие мой пол. Края сворачиваются трубочкой, как горящая бумага, пока его полностью не поглощает угольно-черная тьма — точь-в-точь та тень, что на прошлой неделе вырвалась из Дебры. Издав отвратительный крик, тьма скручивается в вихрь фиолетового дыма и исчезает, оставляя после себя лишь блеклые клубы и такой жуткий смрад, что, боюсь, никакой спрей для тела нас уже не спасет.

Кинжал падает в руку Люка, когда он шумно выдыхает и разминает плечи. Он поворачивается ко мне.

— И всё дело было в том, чтобы назвать тебя Брианной?

Я и не подозревала, как сильно меня трясет, пока из груди не вырывается судорожный вздох, замаскированный под смешок.

— Меня бесило это сокращение целыми неделями. Я даже не думала, что ты знаешь мое настоящее имя.

Он хмурится.

— Конечно, я знаю твое настоящее имя. Я просто звал тебя Брианной, потому что…

Снаружи раздается завывание сирен, прерывая его на полуслове. Он быстрым шагом направляется к кухонному окну и заглядывает за тюлевую занавеску. У подъезда и правда припарковались две полицейские машины.

— Слишком наивно надеяться, что они не к нам? — спрашивает он.

— На месте моих соседей снизу я бы решила, что это семейные разборки века.

— Справедливо, — фыркает Люк.

— И что нам делать?

Я мысленно готовлюсь к тому, что он сейчас бросит меня разгребать весь этот бардак. И речь не только о раненой квартире, но и о том, как объясняться с полицией. Не говоря уже о соседях.

— Ты куда? — спрашиваю я, следуя за ним в спальню. Он не бросается к пожарной лестнице, как можно было бы ожидать. Вместо этого он подхватывает мою дорожную сумку, висевшую на спинке стула в углу, и бросает ее мне.

— Собирайся. Только самое необходимое. Я угоню машину и загоню ее прямо под твое окно. У тебя пять минут.

— Прости, что?

Он уже перешагивает через подоконник на пожарную лестницу.

— Пять. Минут.

И исчезает. Сирены продолжают выть, и внезапно к ним добавляются шаги в коридоре. Секунду спустя раздается стук.

— Это полиция Таррентауна, — доносится с той стороны суровый мужской голос. — Нам поступила жалоба на шум, мы проводим проверку. У вас все в порядке?

— Да! — кричу я, и это слово приводит меня в движение. Я распахиваю ящик с бельем, который Люк так любезно закрыл, загребаю горсть трусиков и носков, а затем запихиваю все в сумку.

— Мы можем войти?

Следующая случайная охапка из ящика с футболками; несколько пар леггинсов.

— Эм, я только что вышла из душа! Весь этот шум, наверное, из-за того, что я уронила бутылку с шампунем. Я просто ужасно неуклюжая!

Послушайте, я же не претендую на «Оскар» за актерское мастерство, ладно?

— В квартире кто-то есть с вами?

Я натягиваю единственную пару обуви в спальне — свои потрепанные «доктор мартенс».

— Только я! Я одинока!

— Мы спросили, одна ли вы, а не одиноки ли. — Полицейский звучит раздраженно. — Вы можете открыть дверь?

— Иду! — лгу я, запихивая в сумку толстовку вместе с охапкой гигиенических принадлежностей. Последним я хватаю чехол для очков, в котором также лежит контейнер для линз. Сумка набита до отказа, застегнуть ее удается с трудом, но я все-таки справляюсь как раз в тот момент, когда стук повторяется.

— Придется взламывать дверь.

— Нет! — кричу я, бросая взгляд на дверь. Я так и не заперла ее после того, как впустила Белиара. — Я иду!

На самом деле никуда я не иду. Гудение мотора снаружи доказывает это. Люк выходит из машины, оставляя дверь водителя открытой и делая мне жест рукой: спускайся.

Падать тут высоко, но я ни секунды не колеблюсь, прежде чем вытолкнуть дорожную сумку в окно за пределы пожарной лестницы. Люк подхватывает ее и закидывает на заднее сиденье.

Я натягиваю джинсовую куртку, которая совершенно не подходит для такой погоды. Но я не могу вернуться в гостиную за пуховиком, висящим у двери. Стук тем временем перерос в грохот, так как я перестала отвечать. В любую секунду они поймут, что она даже не заперта.

Последнее, в чем я убеждаюсь перед уходом — на месте ли мое кольцо. Оно сидит на безымянном пальце правой руки, как обычно: крошечный аметист в золотой оправе, подарок родителей на окончание школы. Я оставила почти всё, когда уезжала из Южного Дейда, Майами, но только не это. Оно приехало со мной тогда, едет со мной и сейчас.

Я пробираюсь сквозь окно как раз в тот момент, когда полицейский объявляет:

— Мы входим!

Дверная ручка поворачивается.