«Так-то лучше», – подумала я про себя и налила воды в графин, чтобы не спускаться снова на кухню, когда мне опять захочется пить.

Мечтая оказаться в тёплой кровати, я вышла из кухни. Меня постоянно клонило в сон. Сказывалось ослабленное состояние организма, который, я сама довела до сильного истощения.

В гостиной тускло горел свет, по стеклам барабанил дождь, а в доме было так тихо и одиноко, как и в тот вечер, когда на пороге моего дома появился Генри. Замерев на лестнице, я всего на несколько секунд предалась неприятным воспоминаниям. Если бы я тогда настояла, чтобы Марк взял меня с собой в поездку или, на крайний случай, не отпустила Маршала, то всё могло бы сложиться иначе. По телу пробежалл рой неприятных мурашек, когда я вспомнила домогательства и бранные слова бывшего опекуна. В глубине гостиной послышались какие-то звуки, и я вздрогнула, всматриваясь в темноту. Приближающиеся шаги и четкие очертания мужского силуэта, очень похожие на Генри, вызвали приступ паники и сильное головокружение.

– Генри… – испуганно прошептала я, оцепенев от ужаса.

Графин с водой выскользнул из рук и с громким звоном приземлился на пол. Вода вперемешку с битым стеклом растеклась у моих ног небольшой лужицей. Я вскрикнула от испуга и сделала неосторожный шаг в сторону, чудом не наступив на битое стекло. Ухватившись за перила лестницы, я судорожно втянула в себя воздух.

– Кейтлин! Ты не поранилась? – голос Марка окончательно выбил почву из-под ног и последнее, что я запомнила, были встревоженное лицо Бретта в полумраке и чувство, будто лечу в глубокую пропасть.

Глухой стук капель дождя по стеклу отдавался в висках, словно кто-то трезвонил в колокола. В голове была каша. Руки и ноги нисколько не слушались. И лишь что-то холодное, приложенное ко лбу, частично облегчало это ужасное состояние.

– Кейтлин! – мне снова мерещился голос Марка. Или же всё-таки нет?

Приоткрыв глаза, я увидела сидящего напротив Бретта – небритого, с пролёгшими чёрными кругами под глазами. Он мало напоминал всегда сияющего и ухоженного Марка, но это был он. Не Генри, как мне померещилось. Наверное, у меня уже вконец помутился рассудок на фоне пережитых расстройств. Марк прижимал к моему лбу ткань, смоченную холодной водой. Судорожно сглотнув, я предприняла попытку оторвать тяжелую голову от подушки и занять сидячее положение.

– Прости, – я взяла из рук Марка влажное полотенце и положила себе на колени. – Мне показалось, что это был Генри, – я перевела дыхание и заглянула в его лицо. – Что ты здесь делаешь?

– Присматриваю за тобой и домом. Селена и Маршал уехали отдыхать.

Я задумалась над словами Марка и вспомнила, что и в самом деле, последние дни в доме было подозрительно тихо и не пахло едой.

– Как давно их нет? – мои губы еле шевелились, я как завороженная смотрела в любимые глаза.

– Они уехали вчера вечером.

Я непонимающе помотала головой. Этого просто не может быть. Селена бы обязательно сказала мне о том, что они с Маршалом уезжают. Они бы попрощались со мной.

– Почему ты здесь, а не в Лондоне рядом… с семьей? – замешкалась я на последнем слове, потому что подумала про его новоиспеченную жену, которая теперь тоже имела прямое отношение к семейству Бреттов.

Марк прищурился и внимательно посмотрел на меня.

– На тебе лица нет. Давай поговорим обо всём потом.

Марк был явно чем-то расстроен. Я буквально ощущала витающее в воздухе напряжение, исходившее от него. Он подхватил меня на руки и понёс наверх.

– Что ты делаешь? – недоумевала я.

– Не хочу, чтобы ты поранилась о стекло, – коротко ответил он.

Его тёплые руки обдали жаром оголённую кожу.

– Но ведь оно разбилось внизу, а моя комната на втором этаже, – Марк ничего не ответил, продолжая подниматься и, дойдя до комнаты, с силой толкнул ногой дверь. Та глухо ударилась об стену.

Запах Марка проникал глубоко в лёгкие, в какой-то степени отрезвляя и в то же время одурманивая ещё сильнее. Я была не в силах больше бороться со своими чувствами к этому человеку. Я всё ещё любила его.

Всё в этой жизни предельно: просто в какой-то момент ты понимаешь, что не можешь испытывать боли больше, чем её есть на самом деле, а твоё сердце не вместит никаких других чувств, кроме любви. И что бы там ни происходило за бортом мировоззрения – это всё незначительно, потому что в каждой клеточке тела жило нечто большее, чем просто жизнь. Никто на Земле не вправе самостоятельно лишать себя жизни, и шанса быть счастливым и любимым.