Я стою вместе с другими пассажирами и замечаю, что некоторые из них смотрят на телевизор, подвешенный под потолком рядом со стойкой регистрации. По телевизору показывают новостную программу, и, честно говоря, я лучше буду смотреть на сохнущую краску, чем на это. Так что я начинаю отворачиваться.

Но тут на экране появляется фотография, от которой у меня кровь стынет в жилах.

Это мужчина с седеющими волосами и густой бородой. Он одет в оранжевый комбинезон; руки в наручниках сложены вместе, а голова опущена, так что лица не видно. Но это не имеет значения. Я знаю лицо, которое он прячет. Я знаю его даже лучше, чем те новостные наркоманы, которые фанатично следят за этим делом последние десять лет.

Внизу экрана появляются субтитры.

«Последняя апелляция Габриэля Торна была отклонена, и дата его казни назначена на конец этого месяца».

У меня сводит живот, и это никак не связано с плохим кофе, который я выпила в самолете.

На мгновение я снова становлюсь малышкой, наблюдающей, как мои родители беззаботно танцуют босиком на зеленой, как лето, траве. Вокруг нас качаются разноцветные скворечники, а я лежу на лугу, зарыв пальцы ног в землю, с улыбкой на лице, слушая, как они смеются.

Счастливые времена.

Мужчина–бизнесмен рядом со мной бормочет:

– Пусть умрет.

Я сглатываю подкатившую тошноту, пока на экране продолжают мелькать субтитры.

«… Продолжает отказываться раскрывать местонахождение тел своих жертв, лишая семьи возможности обрести покой.»

Гул, который я слышу от пассажиров, – это смесь отвращения и неодобрения, а также нотка фальшивого сочувствия жертвам. А может, это искреннее сочувствие. В конце концов, я циник. Иногда мне приходится напоминать себе, что другие люди действительно заботятся. Нечасто, полагаю. Но я уверена, что такое случается.

– Ты можешь поверить этому ублюдку? – рычит мужчина передо мной своей жене. – Он собирается унести эту тайну в могилу, да? Настоящий психопат.

– Он должен облегчить свою совесть, – кудахчет жена. Она сжимает распятие.

Раздается сигнал тревоги, и загорается лампочка на карусели, отчего я с облегчением вздрагиваю. Я отхожу от толпы, готовая схватить свой чемодан и бежать.

Но это не мешает мне слышать их голоса. Их осуждения.

– Низший из низших.

– Отброс общества.

– Эгоистичный ублюдок.

– Есть ли хоть какой–то шанс, что теперь тела найдут?

Бизнесмен подходит ближе ко мне, осматривая чемоданы, которые бесшумно вываливают на ленту конвейера.

– Найдут тела? – угрюмо бормочет он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Они прочесывали то озеро месяцами. Раскопали весь лес. Ничего. Эти шесть семей не обретут покоя из–за этого.

Семь, думаю я. Семь семей.

Люди всегда забывают последнюю жертву. Мою мать.

Может быть, потому что она должна была остановить его, но не сделала этого.

Это не значит, что наша семья пострадала меньше. На самом деле я пострадала больше всех. В ту ночь я потеряла обоих родителей. Но я не могу говорить об этом, потому что это была прежняя я – девочка по имени Габриэль Торн, и я больше не она.

Первые несколько месяцев было так сложно привыкать к своей новой личности. Я постоянно забывала свое имя, хотя сама его выбрала. Я уверена, что бабушка глубоко пожалела, что поручила такую монументальную задачу ребенку, но подозреваю, что тогда она думала, что это поможет мне почувствовать себя лучше.

– Эй, Габс, твоя мама мертва, твой папа – монстр, и той жизни, которую ты знала, больше нет. Выбери имя, любое имя!

Торн сменилась на Мэйфейр – девичью фамилию бабушки. Ее попытка дать мне некоторую свободу воли в моей собственной жизни провалилась, потому что в качестве имени я выбрала Райан.

В свою защиту могу сказать, что мне было семь. Всё, что я помню, – это детское шоу, которое я смотрела, с персонажем по имени Райан, и мне очень нравилось его имя.

Бабушка воспротивилась:

– Это мужское имя.

– Ты сказала, я могу выбрать! – запротестовала я. – Ты сказала, что это может быть что угодно.

– Но... – Она замолчала и пожала плечами. Бабушка умела обижаться как никто другой, но она выбирала сражения. – Пожалуй, это не самое худшее имя. Оно необычное. Райан Мэйфейр. В этом что–то есть.

Мне даже нет восемнадцати, а я уже прожила столько жизней. Была столькими личностями.

Габриэль Торн – сломанный ребенок, потерявший обоих родителей за одну ночь.

Райан Мэйфейр, которая потратила десять лет, пытаясь собрать себя заново.

И теперь Райан Шипли – сияющая девочка с чистой биографией, без скелетов в шкафу.

Или, по крайней мере, такова легенда.

Мужчина рядом со мной бросается вперед, чтобы схватить свою сумку, слегка толкая меня и на мгновение выводя из равновесия.

– Прошу прощения, – говорит он, кладя руку мне на локоть, чтобы поддержать.

Когда я отодвигаюсь в сторону, то замечаю, что выезжает мой фиолетовый чемодан. Я пробираюсь между ожидающих пассажиров и с помощью пожилого мужчины в клетчатой рубашке вытаскиваю его с ленты.

– Спасибо, – говорю я ему.