Мое пребывание в больнице не принесло особых улучшений: между проверкой на наркотики, многочисленными шрамами и порезами, и различными стадиями заживления, а также в бреду я, возможно, признался в некоторых неприятных вещах, касающихся моего отца, но они были не более чем сфабрикованной ложью, когда он и моя мать слезно ругались. Как всегда, я был еще одним завсегдатаем больницы, постоянно курсируя между кабинетами психотерапевтов и психиатрическими отделениями. Моя репутация опережала меня - поврежденная душа, не способная говорить правду или испытывать угрызения совести за свои поступки.

Ядовитые слова капали из их уст, рисуя искаженную картину невинности и жертвенности. Но я не желал, чтобы меня считали жертвой, чтобы меня жалели или недооценивали. Переживание адской дыры, которой была школа Святой Димфны, стало для меня жестоким пробуждением, о котором я и не подозревал. Оно показало мне, что я не одинок в своей темноте, что другие тоже хранят тайны и желания, которые общество считает запретными. И хотя я вышел из этого прихода изменившимся человеком, сначала мне пришлось выдержать гнев сестры Агаты и отца Мартина - двух грозных фигур, которые правили железным кулаком и непоколебимой верой.

Во время этого пребывания у меня была одна и та же постоянная встреча с отцом и его психованной монахиней. Каждый гребаный день без исключения. Она была дьявольской женщиной, если таковая вообще существовала. Она проскальзывала в мою комнату, топила меня святой водой и пыталась задушить четками, при этом называя меня демоном. Она видела во мне зло, которое я так старательно пытался скрыть. Она рекомендовала священнику постоянное место в учреждении, заявив, что общество никогда не будет в безопасности, если я буду на свободе. Отчасти она была права, и как бы я ни ненавидел эту святую дрянь, а, черт возьми... я ненавидел ее, я оценил ее открытость в своих рекомендациях, поскольку она показала мне, что я должен лучше маскироваться.

Я только что зарезал Мартина; мои руки были измазаны в его еще теплой крови; я повернулся от его безжизненного тела, чтобы увидеть Агату, и, что ж, она была честной ошибкой. Послушай, не стоит нести чушь о демонах, если у тебя больное сердце. Я не ожидал, что она войдет, когда я приканчивал отца Мартина, - старая летучая мышь рухнула прямо там и тогда.

Как бы то ни было, после их смерти я быстро научился все скрывать. Конечно, это была не самая лучшая моя работа, и я уверен, что должен испытывать некое подобие вины за то, что возложил вину на другого пациента, но давайте будем честными, пациент все равно был пожизненным, а мне было чем заняться за этими стенами.

Еще я понял, что не могу убивать всех подряд, кого захочу. Знаю, это должно быть несложно, верно? Но не для меня, зуд всегда присутствует, умоляя почесать его. И мне пришлось понять, что, если я хочу быть на свободе, мне придется воздерживаться от эмоциональных всплесков, которые вызывают остановку сердца у пожилых монахинь.

Как канатоходец, я постоянно балансирую на тонкой грани между контролем и освобождением. Малейшая оплошность может привести к катастрофическим последствиям. Именно поэтому я тщательно планирую и выполняю каждый шаг, не оставляя места для ошибки. Но даже в своем расчетливом существовании я позволяю себе мимолетные моменты освобождения, а затем быстро отступаю обратно в свой тщательно выстроенный фасад. Это бесконечный танец, балансирование между сдержанностью и несдержанностью.

Почти два проклятых десятилетия я неустанно оттачивал и совершенствовал это ремесло, никогда не отклоняясь от своего тщательно разработанного плана. Это мой спасательный круг, удерживающий меня на плаву в мире хаоса. Без него я бы точно потерял рассудок и оказался за решеткой или, что еще хуже, умер. Это моя единственная константа, якорь, который не дает мне быть сметенным приливами и отливами жизни.

Так было до сих пор.

— Пожалуйста! — умоляет она меня о пощаде, ее тихий скулеж срывается с дрожащих губ, а я наслаждаюсь ее агонией, смакуя вид ее дрожащей, безупречной формы.

Черт, она слишком красива для этого мира. Слишком чиста для тьмы, которая поглощает нас всех. Кто бы позволил настоящему, буквальному ангелу ходить среди нас, развращенных грешников? Да еще и такой уязвимой? Это почти смешно. Но, глядя на нее сейчас, я не могу не испытывать извращенного чувства удовлетворения. Ее огненные локоны прилипли к бледной, пропитанной дождем коже, подчеркивая каждый изгиб и углов ее тела. Я удовлетворенно ухмыляюсь, зная, что она моя, связанная и обнаженная, и я могу делать с ней все, что захочу. Ее некогда идеальная кожа изуродована синяками и порезами от ее борьбы с ограничениями, что только добавляет мне извращенного удовольствия от наблюдения за ее страданиями.

— Черт, — бормочу я себе под нос, стараясь не поддаться желанию подбежать и слизать с ее кожи капельки крови, и мое возбуждение растет с каждой секундой.

Одной этой мысли достаточно, чтобы заставить мой член болеть, становясь все тверже. Обычно я не из тех, кто получает сексуальное удовольствие от своих пленников. Это не моя сцена, и похищение женщин определенно не мой почерк. На самом деле, единственная женская смерть, за которую я ответственен, — это смерть Агаты, и я до сих пор борюсь с этим.