— Мама! Пожалуйста! — Мои крики эхом разносятся по стерильным стенам психиатрической клиники Святой Димфны, когда я борюсь с двумя грузными санитарами. Моя змея-мать рыдает на груди отца, тушь стекает по ее лицу черными размазанными полосами. Это все она виновата - она и этот чертов священник, который убедил их, что я одержим дьяволом. Как они могут так меня запирать? Мне девятнадцать лет, я, черт возьми, совершеннолетний, как они могут так со мной поступать?

Старик в рясе стоит рядом с ними, его рука успокаивающе лежит на плече моей матери, а он изрыгает ложь об их методах "лечения". Я уставился на него, ненависть пылала в моих жилах. — Он в хороших руках. — Его слишком спокойный голос - как гвозди на меловой доске. — Уверяю вас, здесь, в больнице Святой Димфны, мы гордимся тем, что лечим и излечиваем тех, в ком дьявола чуть больше, чем в других.

Дьявол? Во мне нет дьявола. Я в полном порядке, но им нужен именно дьявол, и они могут быть уверены, что получат именно его. Священник смотрит на меня, его глаза темнеют, когда наши взгляды встречаются.

— Ты будешь хорошим молодым человеком и позволишь нам помочь тебе, верно, Ронан?

— Черт. Ты. — Я выплевываю слова, снова борясь с мужчинами. Я чувствую, как что-то острое прокалывает кожу на моей заднице. — Боже... черт.

Я скрежещу, когда лекарство начинает ослаблять меня, мои мышцы становятся вялыми, что делает невозможным продолжение борьбы, пока меня привязывают к кровати. Родители склоняются надо мной, слезы продолжают течь по лицу матери, попадая на мою щеку, пока она шепчет извинения и обещает, что это для моего же блага. Я поднимаю на нее глаза, так как мое зрение начинает расплываться.

— Мне так жаль, — задыхается она.

Прости, всегда прости. Извинения ничего не значат, если ты не изменишь своих действий. Прости, что тебя избили. Прости, что ты часами стоял на коленях на рисе и молилася. Прости, что твой отец приставал к тебе, а я не обращал внимания на твои крики и включала музыку погромче, чтобы заглушить твои вопли. Прости. Прости. ПРОСТИ.

К черту ее и к черту ее сожаления. Она хуже, чем то отвратительное существо, с которым она меня создала. Я дьявол, конечно. Если я дьявол, то что тогда делает он?

Закрыв глаза, я позволяю наркотикам утянуть меня в темную бездну - мое временное избавление от этой тюрьмы. Они попытаются меня вылечить, ха, удачи им в этом. Они понятия не имеют, с кем имеют дело. От того, кем я стал, нет лекарства, и, удерживая меня здесь против моей воли, они лишь гарантируют, что, как только я выберусь из этой дыры - а я, черт возьми, выберусь, - возмездие будет быстрым и беспощадным для всех, кто меня предал.

— Сука! — Я задыхаюсь, когда жалкая старая карга монахиня, сестра Агата, снова натягивает тряпку на мой нос и рот. Святая вода пропитывает мою кожу, когда она льет ее на мое лицо, заставляя меня чувствовать, что я тону в боли. Мое тело бьется в конвульсиях, а легкие жаждут воздуха, пока она снова и снова произносит одни и те же фразы на латыни. Наконец она снимает ткань, и я, задыхаясь, хватаюсь за воздух, но тут четки злобно затягиваются на моей шее, снова перекрывая доступ воздуха. Ее холодные глаза впиваются в меня, пока она продолжает нараспев.

— Daemonium1! — шипит она. — Relinquo daemonium2!

—Ах, — размышляет отец Мартин, проходя в мою комнату с холодной улыбкой на лице. — Сестра Агата, я вижу, вы усердно трудились.

Он кладет руку на плечо монахини, и она ослабляет удушающий захват, позволяя своим четкам ослабнуть, а воздуху - вновь наполнить мои легкие.

— Ронан, добрый вечер, сын мой, готов ли ты побеседовать со мной?

Этот вопрос он задает каждый день вот уже неделю. Он заставляет свою монашку-психопатку приходить сюда и пытаться убить меня, а потом заходит и изображает из себя хорошего парня. Это может сработать на слабых людях, но не на мне. Я не боюсь ни его, ни этой дряни, ни этого места, ни самой смерти. А раз я ничего не боюсь, значит, я несокрушим.

Уставившись на сестру Агату с ее оскаленными желтыми зубами и тяжелыми глазами, я усмехаюсь, прежде чем плюнуть ей в лицо. Сумасшедшая сука пытается броситься на меня, пока я смеюсь, сидя на кровати. Отец Мартин удерживает ее, спокойно приказывая ей покинуть комнату, как это принято.

— Эй! — окликаю я ее удаляющуюся фигуру. — В следующий раз, когда захочешь меня придушить, попробуй зайти чуть южнее! Там внизу определенно есть что-то, что нужно извлечь.

Я ухмыляюсь, когда отец Мартин вздыхает и качает головой, а затем садится в кресло рядом с моей кроватью.

— Ты собираешься рассказать мне, что эта дрянь говорит каждый день, когда приходит сюда и пытается меня убить? — спрашиваю я, сдувая с лица мокрые волосы. Лицо отца Мартина искажается в злобной ухмылке, его глаза наполняются больным весельем, когда он продолжает играть со мной в эту дурацкую гребаную игру.

— Ты собираешься обращаться к ней по имени?

— Прошу прощения, где мои манеры. — Я склоняю голову и ухмыляюсь. — Сестра Пизда.

Глубокий, раскатистый смех мужчины наполняет комнату, когда он откидывается в кресле, а его глаза блестят от удовольствия.